Голова в вакууме. Веки и глаза горят, причина в постоянном желании плакать, но сами слезы никакими внешними факторами не вызваны. Знаете, они… Мое состояние, оно не имеет основы, и опять данный факт играет главную роль в раздражении к себе. Без причины не разобраться и не вылезти из этого.
Словно подобие психического вируса, медленно поражающего клетки организма. Яд, приводящий сознание к гноению. Теперь сомнений не остается — эти витамины точно не для костей предназначены. Очередная ложь отца. Уже не знаю, в чем проявлялась его правда, и не хочу выяснять этого. Для меня ложь — сильное оружие, к которому мне приходилось прибегать, чтобы сделать жизнь отца лучше, он обрекал меня на грех. А для чего служит его ложь? Не понимаю. Что со мной случится, если перестану принимать таблетки?
Я уверена в одном. Более не хочу лгать. Использовать ложь. Думаю, мои слова о том, что вранье бывает во благо — простое оправдание моей слабохарактерности, ибо трудно справится с привычкой, а ложь является наркотиком. Бросить тяжело. Странно, что моя мать учила меня этому. Не самый положительный урок, полученный мною, но, ладно, он пригодился.
Повторно умываю лицо, дабы отогнать скверные мысли. Тяжесть не пропадает, а жар охватывает. Нужно найти середину между унынием и отчаянием. Никакой апатии, никаких слез. Нечто среднее, что не помешало бы мне сегодня в процессе дня, тем более, я не собираюсь пропускать школу.
Стук в дверь. Я не запиралась, но Дилан, скорее всего это он, всё равно не врывается, хоть это и было бы в его характере.
— Сейчас, — говорю, ещё раз окуная лицо в ладони, полные холодной воды, и выключаю кран, схватив с края раковины полотенце, которым осторожно касаюсь лица, впитывая в ткань капельки воды. Выпрямляюсь, взглянув на себя в отражении. Жуть. Красные пятна на бледной коже, синяки и мешки под глазами… Нос румяный. Боже, я прям…
Дверь открывается, поэтому томно вздыхаю, продолжая изучать себя в зеркале. Дилан встает на пороге, уставившись на меня, и хмурит брови:
— О-у, жуть.
Вроде, мне должно быть обидно, а я улыбаюсь, кивнув головой, и вытираю скулы от воды полотенцем:
— Да-а, — тяну, добавив шепотом. — Прекрасно, — непонятное отношение к замечаниям парня, но в последнее время его слова, даже грубые, воспринимаю спокойно, будто его несносный характер становится неотъемлемой частью моего бытия. Если бы сейчас Дилан О’Брайен окатил бы меня водой из шланга для полива, я бы посмотрела на него, как на идиота, махнула рукой и продолжила заниматься своими делами. Поскольку в голове уже было бы это: «Это же Дилан». Жаль, в начале нашего совместного проживания я не принимала подобное, как факт.
Факт. Его непослушание. Его любовь к нецензурным выражениям. Его наглость. Его грубость. Его порой мальчишечье поведение и не менее детские глупые поступки, характеризующие его, как ребенка.
Очень, очень необычно совмещать всё это с проявлением взрослости. Но Дилан иногда ведет себя довольно рационально.
В этом вся загвоздка. Из-за разносторонности и противоречивости характера мне пока ещё тяжело определиться с отношением к нему.
— Ты ещё долго будешь разглядывать себя? — парень подходит к раковине, пихая меня бедром в сторону, чтобы подвинулась и освободила ему место. — Если будешь пялиться, ничего не изменится, — включает кран, взяв щетку.
Щурюсь, проводя пальцами по волосам, и бубню под нос о том, что он выглядит не лучше меня, после чего беру расческу с полки, начав приводить локоны в порядок.
Тоже мне, красавец. На себя посмотри, бледный придурок.
— Ты знала, что храпишь? — Дилан бубнит, сунув щетку в рот, а я замираю, активно заморгав, и, кажется, впервые за столько дней, ощущаю укол смущения. И частично меня радует проявление подобной эмоции. Всё потому, что после пробуждения меня одолевало лишь уныние, а сейчас — целый спектр чувств, главенствующее из которых — растерянность.
Да, он задевает меня, заставляет смутиться и краснеть, но я рада, что это отвлекает меня от тяжести в груди.
— Что? — опускаю руки, встав к нему боком, и открываю рот, сбито защищаясь. — Вовсе нет!
Знаю, Господи, знаю, что его только забавляет мое поведение, ему нужно получить ответную реакцию, и я, как идиотка, даю ему желанное, но не могу ничего с собой поделать.
— Правда, — О’Брайен плюет пасту в раковину. — Но это — полбеды, — набирает в рот воды, пока я возмущенно пыхчу, вертя головой:
— А ты… — не могу ничего придумать, я отрубилась без памяти, так и проведя всю ночь, поэтому не могу ручаться за себя, но точно знаю — я не храплю. Об этом мне бы сообщила Агнесс или Остин. Что за бред?
— Ты липнешь, — Дилан ставит щетку в стакан на полку, принимаясь умываться. Я моргаю, хмуро отводя взгляд, и не совсем понимаю:
— Липну?
— Да, — парень запускает влажные пальцы в свои волосы, начав их ерошить. — Я постоянно отодвигал тебя, ложился на самый край, а ты только и делала, что прижималась. У тебя явно отсутствует понимание личного пространства.
Открываю рот, сгорая от стыда, и панически ищу, что сказать в ответ, оттого заикаюсь, выдавливая в смущении:
