Раздается стук в дверь. Потом появляется голос, но не Кайи. Лив Карин слышит с первых слов, что этот голос не принадлежит Кайе. Однажды она его уже перепутала, тогда Кайя только родилась, это было в роддоме в последнюю ночь перед выпиской. Лив Карин перевели в палату на четырех рожениц, и чтобы дать новоиспеченным матерям возможность побыть несколько часов в тишине, заботливая медсестра забрала четырех младенцев в комнату для новорожденных. Лив Карин проснулась через несколько часов оттого, что молоко переполнило грудь, а сердце отчаянно колотилось; где-то там она услышала голос плачущей Кайи, тоненький и резкий, он отдавался в нижней части живота, когда она села в постели. Лив Карин оперлась о ночной столик, потом ей удалось сделать в темноте несколько неуверенных шагов к двери. В коридоре крик усилился, в комнате для новорожденных горела настольная лампа, но внутри никого не было, за исключением четырех малышей нескольких дней от роду, лежащих в прозрачных люльках. Только в одной из них кто-то копошился — Кайя барахталась на спине, размахивала ручками, словно искала точку опоры, рот был широко раскрыт; Лив Карин почувствовала, как из груди под бесформенной больничной ночной рубашкой побежало молоко. Когда она взяла дочь на руки, они обе плакали, и Лив Карин проклинала себя за то, что позволила медсестре уговорить себя забрать малышку ради такой примитивной вещи, как сон. Кайя причмокивала губами, искала сосок, Лив Карин расстегнула ночнушку и дала ей грудь, и Кайя принялась сосать. До сих пор она отказывалась от груди, эта малышка, которую акушерки после длительной борьбы и с явным чувством поражения перевели на кормление из бутылочки, и вот теперь она с жадностью сосала грудь, крепко обхватив губами весь сосок, как показывали на картинках эксперты по грудному вскармливанию, а Лив Карин плакала и гладила нежный светлый пушок на головке, который в полутьме казался гораздо светлее, даже поразительно светлее, и в этот самый момент она обратила внимание на медсестру, которая стояла в дверях и разглядывала их обеих. «Взгляните-ка, — сказала Лив Карин, — я кормлю грудью!» Однако медсестра смотрела мимо нее, ее взгляд скользнул дальше, к люльке, стоявшей дальше всех у окна, на маленький сверток, из-под белого чепчика выбивались смоляные прядки волос, а одеяльце было розовым, а не голубым, как у того малыша, как только сейчас заметила Лив Карин, которого она кормила. Крошечный ребенок, который жадно сосал ее грудь, не был Кайей, а медсестра перевела взгляд обратно на Лив Карин и укоризненно покачала головой — ну что она за мать, раз не смогла узнать собственного ребенка.
— Вот тут Руфь со мной, — слышится голос квартирной хозяйки, — одна из девочек, она говорит, что Кайя ушла буквально пять минут назад.
— А куда же? — спрашивает Лив Карин. — Куда она пошла?
Раздается высокий юный голос откуда-то издалека, так что слов не разобрать, напевное жужжание — вот все, что Лив Карин может расслышать, прежде чем снова подключается квартирная хозяйка.
— Руфь говорит, что она пошла в кино вместе с двумя одноклассниками. Руфь говорила с ними вот только что, все там в порядке — так Руфь говорит.
Магнар берется одной рукой за ключи от машины, он готов завести двигатель.
— Спасибо, — произносит Лив Карин, — огромное спасибо.
— Да было бы за что, — отзывается хозяйка и с легким смешком добавляет: — И пожалуйста, дайте знать, если у вас отыщется схема вязания.
Что-то трясется в сиденье под ней, когда Магнар заводит двигатель, что-то тихонько жужжит, дворники снова скользят по ветровому стеклу.
— Ну вот, — произносит он. — Все, как я и говорил.
Когда он включает заднюю скорость, его рука задевает внешнюю сторону ее бедра, не похоже, чтобы это не было случайностью. Магнар бросает взгляд в зеркало и выруливает задним ходом.
— Останови, — говорит Лив Карин.
— Что такое?
— Я хочу выйти.
Лив Карин берется за ручку двери. Она забыла отстегнуть ремень, и он все еще стягивает грудную клетку.
— Ты что, серьезно? — спрашивает Магнар.
Он смотрит на нее удрученно, но все же выжидательно, словно убежден в том, что Лив Карин передумает. И неправда, что она уже больше не ждет его. Теперь она осознает, сколько она надеялась и ждала, чтобы что-то произошло, что-то неясное, освобождающее, что поднимет ее на другой уровень. Но этого не происходит, и теперь для нее очевидно, что никогда этого не будет, он сам это говорил, и вот сейчас тоже: ничего не изменится.
Она опускает левую руку между сиденьями, сухой щелчок пряжки — и она свободна.
— Ты что, пойдешь пятнадцать километров под дождем? — спрашивает Магнар. — Просто из упрямства?
— Не из упрямства, — возражает Лив Карин, — по необходимости.
Голос звучит уверенно, ремень скользит вверх по ткани пальто, и в то же мгновение ладонь Магнара обхватывает ее предплечье — жест, который она могла бы принять за неуклюжую нежность.
— Перестань, Лив Карин, — просит он. — Перестань истерить.
