Последний раз в своей жизни я видел отчима после заседания о разводе. Я сидел прямо на ступеньках здания суда. Обнимал ревущую Саманту. Рассказывал ей всякое, сам не особенно веря в собственные слова. Ну что мы с ней еще обязательно встретимся и будем видеться. И что я не оставлю ее. Сажая сестренку в машину, отчим нахмурил густые черные брови и бросил мне на прощание, как плевок. Не надейся, что я когда-нибудь еще подпущу к ней такого ублюдка, как ты. А потом дверца захлопнулась. И черное лакированное авто навсегда увезло Саманту из моей жизни. Я не знаю, помнит ли она еще сейчас, что когда-то в далеком детстве у нее был такой старший брат.
Так мы остались вдвоем в бедной однокомнатной квартирке в недрах большого дымного города Нью-Йорка. Отчим пропал из нашей жизни. Вроде как будто его и не было никогда. Он не оставил нам никаких денег. Ни разу больше не вспомнил ни о бывшей жене, ни о приемном сыне. Я больше никогда и ничего не слышал о нем. И вряд ли уже когда-нибудь услышу. Наверное, я должен его ненавидеть. Ну, со всем тем пылом, с которым подростки обычно ненавидят своих опекунов. Но я не могу. Я не знаю почему. Наверное, Нью-Йорк так и не научил меня толком ненавидеть людей. А может быть, все дело в том, что я всегда видел, насколько страстно и безнадежно любила этого человека моя мать. И как она потихоньку сгорала от этой любви. Как свечка.
Мать моя была такой простой, работящей женщиной. К ее чести, она не запила и не прекратила работать. Хотя уход мужа был для нее страшным ударом. Из компании, где она работала вместе с отчимом, она сразу же уволилась. И почему- то напрочь отказалась от того, чтобы подать на отчима в суд на выплату алиментов. Хотя снова устроиться секретарем на хорошие деньги было не так-то просто. Но мать продолжала трудиться. То прачкой, то посудомойкой. Иногда даже без воскресений. Денег не хватало. Я отдавал матери все заработанные баксы. Но жили мы все равно впроголодь. Кем я только не пробовал работать.
Начиная от дворника и заканчивая вышибалой в ночных клубах. Так мы прожили целый год. Ну а однажды мать ушла и не вернулась с работы.
Это случилось в восемьдесят пятом году, ранним апрельским утром. По городу порхал еще почти не испоганенный выхлопными газами ветерок. Разносящий запахи весны. Весна здесь была совсем не такой, как в Боппарде. Никаких распускающихся цветов, никакого праздника. Только лужи постепенно превращаются в сухую колючую пыль. Которая пересыпается на черном асфальтовом дне каменного мешка, где мы жили. Я как сейчас помню такое глубокое синее небо без единого облачка. И безжалостно яркое солнце в его лазурной пасти. Я ждал мать утром, но она не пришла. Не появилась она и в полдень, и после обеда. Я ждал ее до самого вечера, обзвонил все больницы в
округе. Но все было бесполезно. И только я положил трубку, как телефон зазвонил сам. Требовательно и тревожно. Почему-то мне стало страшно отвечать, и я некоторое время молчал. Вслушиваясь в едва слышное потрескивание помех на телефонной линии и не произнося ни слова.
Мистер Тальбах, спросил на том конце голос. Такой бесцветный. Почти бесполый. Миссис Тальбах – ваша мать? Да, да, что с ней? Она сегодня не вернулась из кафе, где работала, я ее уже обыскался, вы нашли ее? Мистер Тальбах, повторил голос. И от его интонаций у меня все оборвалось внутри. Не так уж часто меня вообще в моей жизни называли «мистером»... Он сказал, мистер Тальбах, ваша мать попала под машину сегодня утром. Мы нашли ваш домашний телефон в ее записной книжке. С ней все в порядке? Как она? Где она сейчас? – закричал я, и этот бесцветный голос вновь перебил меня: мистер Тальбах... мне очень жаль, и секунду, нет, целую вечность спустя. Вам необходимо явиться для опознания тела.
Я помню, что мыслей в голове вообще никаких не было, когда я повесил трубку. Только одна, такая глупая. Ну а вдруг это все ошибка. Просто какое-то дурацкое недоразумение. И сейчас я пойду в полицию, и все образуется. Темнокожие копы будут смущенно извиняться. Ну а мама поднимется мне навстречу с жесткого казенного стула, обнимет и скажет по-немецки. Какие же они все-таки идиоты, все эти американцы.
Я уже знал. Ничего такого не произойдет. Один раз я сочинял себе такую сказку. Когда мне сказали, что отец никогда больше не вернется из больницы. Но тогда рядом была мама. Пока еще одинокая мама. И она говорила мне, тщательно скрывая слезы в голосе. Посмотри в это синее, синее небо. Он теперь там, вместе с ангелами. Он смотрит на нас. И ему сейчас хорошо.
А вот теперь я оставался совсем один. И точно так же, как тогда, ну, в день смерти отца, над головой сияло бесстрастное солнце. В его слепящем свете все делалось черно-белым. Я вышел на улицу и запрокинул голову. Глядя в такое синее, синее небо. И слезы потекли из глаз сами по себе. Никак не желая мириться с неизбежным. Ангелы, зачем вы отобрали у меня маму? Может, ей и хорошо сейчас с вами, но мне... Мне плохо без нее.
Я ненавижу вас, ангелы.
