здесь таких сцен. Локквуд тем временем не спеша прошелся вдоль рядов работающих заключенных, и внезапно остановился как раз напротив Райнхолда. Тот не ожидал этого, но и не подал виду, что что-то почувствовал. Руки его продолжали все так же равномерно и без остановок выполнять привычные действия. Начальник охраны некоторое время наблюдал за его ловкими быстрыми пальцами, рассматривал его всего – словно не человека, а какую-то собачонку на выставке. Почему-то сейчас он был один, напарники, надо полагать, ушли в соседнее помещение. Чужой взгляд внезапно показался Райнхолду похожим на лучи рентгена. Он всегда немного боялся рентгеновских снимков. С тех самых пор, как узнал однажды про страшную сущность этого проникающего света, который не виден посторонним до поры, но может без усилий разрушить и обратить в ничто человеческие кости и плоть.
В конце концов Рен не выдержал и повернул голову, посмотрев Локквуду в лицо. И, встретив ответный взгляд, Райнхолд тут же об этом пожалел. Взгляд у Локквуда был холодным и словно бы изучающим, а глаза – темными и внимательными под густыми темными же бровями. Какие-то слишком подвижные, будто нездоровые глаза. Райнхолду подумалось, что он, кажется, понимает, как про этого человека можно было насочинять столько разных баек.
Впрочем, ничего страшного не произошло.
Я тебя не помню, – произнес начальник охраны. – Вроде всех здесь знаю...
Голос у него вблизи, не искаженный эхом, оказался низким и глубоким, чуть отдающим в хрипотцу.
Ну, я меньше двух месяцев тут, – кашлянув, сказал Райнхолд.
Как тебя зовут?
Райнхолд, – ответил он. Интересно, зачем ему понадобилось мое имя, спросил себя Рен.
Райн-холд... – медленно повторил Локквуд, словно пробуя на вкус каждый звук.
Немец?
Да, родом оттуда...
За что попал сюда?
Ограбление... – Локквуд кивнул.
Ну, что ж, Райнхолд. Работай, – тут ему показалось, что начальник охраны чуть улыбнулся. И тень от этой странноватой полуулыбки отразилась непонятным блеском в карих глазах. – Тебе у нас понравится...
Когда контроль ушел, Райнхолд продолжил было прерванное дело, но опять почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Давешний сосед почему-то смотрел на него с ужасом.
2
Nine Inch Nails "Eraser"
[под черной обложкой]
«После смерти матери я стал единственным наследником маленькой грязной квартирки на Сто Сорок Пятой улице. Недалеко от Риверсайд Драйв. По меркам этого города и она была, конечно, большим богатством. Уж чего-чего, а бездомных здесь хватало. Город тогда, в середине восьмидесятых, стремительно менялся. Таймс Сквер превращалась из гнусной клоаки, которую я помнил ребенком, в этакий понтовый центр. Достойный, по мнению американцев, украшать Город. Который они все так любили называть «столицей мира». Поэтому с Сорок Второй улицы однажды раз и навсегда прогнали раскрашенных проституток. А еще через несколько лет прикрыли «Нью Виктори». Этот легендарный кинотеатр, в который старшеклассники иногда выбирались посмотреть порнушку, когда я еще учился в школе. Америка слушала джаз и диско. Парни коллекционировали видеокассеты со всякими кунфушными фильмами. Сходили с ума по Джаггеру и Рамонес. И мерялись, у кого самый длинный член и самые драные джинсы. Ну, в общем, жизнь била ключом.
Для всех, кроме меня.
А я некоторое время жил как автомат. Я просыпался по утрам, потом уезжал в Бруклинский порт. Много часов подряд обдирал руки о тяжелые ящики, разгружая торговые суда. Потом возвращался. Обязательно покупал по дороге пару бутылочек какого-нибудь не сильно дорогого алкоголя. Одиночество, настигшее меня, оказалось неожиданно гнетущим. Мне страшно было даже на один вечер остаться один на один со своей пустой квартирой без возможности как-нибудь притупить свои чувства. И незаметно для себя я начал больше и больше пить.
Бессмысленность, окружившая меня после похорон, разрасталась день ото дня. Наверное, так себя может чувствовать какой-нибудь щенок. Вот когда-то он был чистым и ухоженным, а потом его выбросили на улицу. И шерсть спуталась в колтуны, и глаза слезятся. А он смертельно боится шума городских улиц, шарахается от автомобильных гудков. И в ужасе прижимается к стенам домов, спасаясь от многоногой толпы.
Но постепенно щенок учится скрывать свою слабость. Устрашающе скалит зубы. И рычит на того, кто покажется ему опасным. Ну, может, в этом городе даже есть такое место, которое щенок считает своим домом. Где он каждую ночь устраивается на ночлег. Но он ненавидит этот «дом» за то, что в нем нет никого, кто мог бы сделать его
Это все Америка. Почему-то она заслужила себе славу волшебного места. Сюда толпами приезжают одиночки. Мечтающие стать «кем-то». А мне вот иногда казалось, что я здесь стал именно никем. Я просто был здесь чужим всегда.
Наверное, потому что я никогда не любил толпу.
