Этот цвет безоблачного весеннего неба до сих пор ассоциируется у меня лишь с жутким отчаянием.
Возможно, во всем виноват был шофер. Его потом так и не нашли. А может быть, мама просто очень хотела спать. И не обратила внимания на шум приближающейся машины.
На похоронах я уже не плакал. Все чувства как бы атрофировались. Спрятавшись за такой неподвижной маской кажущейся невозмутимости. Которую я стараюсь одевать и поныне.
А день похорон на гринвудском кладбище был отвратительно пасмурный. Моросил такой холодный дождь. И мелкие капельки падали на четыре белых розы на каменной плите. Все уже ушли, ну а я все стоял и стоял у ее могилы на
коленях, опустив голову. И понимал, что теперь я один. И никому, теперь уже совсем никому, больше нет до меня дела.
Так Нью-Йорк оставил меня сиротой».
#
После завтрака была перекличка, а после переклички их, как обычно, развели по серым производственным цехам. Как ни странно, в отличие от многих других, трудовая повинность здесь почти не угнетала Райнхолда. Он не мог понять, с чем это связано. Может быть, он просто привык жить с мыслью, что работа – это привилегия человека свободного. А может, все дело было в том, что помещения цехов были гулкими и просторными, с далекими потолками и высокими, хоть и зарешеченными окнами, и казалось, что в них даже дышится легче после маленькой и душной камеры-клетки.
Осень заглядывала в зарешеченные окна цехов, разбрасывала по бетонному полу ворох солнечных пятен и, казалось, желала подбодрить угрюмых заключенных смущенной золотистой улыбкой. Райнхолд встал на свое место и принялся за привычное дело. Работа тут была несложная, но очень скучная и однообразная: на довольно примитивных станках они штамповали всякие производственные детали – болты, задвижки, какие-то шурупы и заклепки.
Никакого профессионального образования не требовалось, стоило лишь «набить руку», приноровиться к своей машинке. У Райнхолда с молодости уже был небольшой опыт в такого рода занятиях – в свое время он подрабатывал помощником штамповщика на одном машиностроительном заводе в Бронксе. На эту работу принимали после двухнедельных курсов, поэтому новое дело давалось Рену сравнительно легко, несмотря на то, что он попал сюда совсем недавно.
Хотя дни за решеткой настолько походили один на другой, настолько сложно было их сосчитать, что вскоре ему стало казаться, что здесь прошло не несколько месяцев его жизни, а целая вечность.
Иногда в цеха заходили охранники – помимо тех, что дежурили здесь постоянно. Они ходили между станками, на что-то смотрели, о чем-то разговаривали с заключенными. К Райнхолду не подходили еще ни разу. Впрочем, он был этому только рад. О тюрьме, в которую он попал, ходили дурные слухи: якобы вся дисциплина здесь сплошняком показная, а на самом деле царят беспредел и безалаберщина, самые мастистые надзиратели – капитаны охраны – большие друзья правительства штата, поэтому власти закрывают глаза на все их самоуправства. Сам Райнхолд никаких самоуправств, правда, пока не замечал.
Райнхолд знал, что капитанов охраны в
Этот день, начавшийся так обыденно, был отмечен достаточно крупным для тюремного общества событием. У Вилли Тейлора, тощего костлявого старикашки, прозванного за постоянно хмурый и болезненный вид Сушкой, отказал станок.
Здесь нередко случалось подобное – их штамповочное оборудование было сработано еще в послевоенные времена и с тех пор ни разу не обновлялось.
Тейлора Райнхолд знал, потому что их вместе везли в автобусе к зданию
пособничество при ограблении ювелирного «ледяного дворца». Работали они достаточно далеко друг от друга, на разных концах зала. И вот с того конца послышались странные звуки, какой-то скрежет, визг и злобная матерщина.
Райнхолд глянул туда, но успел заметить только сыплющиеся на бетонный пол искры, а потом к Тейлору сбежались охранники. В цеху поднялся было гомон, словно тяжелым булыжником зашвырнули в птичью стаю. Вот точно такой же гвалт денно и нощно стоял над побережьем Северного моря, где Рен однажды в детстве проводил каникулы. И вдруг стало так тихо, как будто кто-то внезапно выключил звук. Люди стали оборачиваться, а потом с преувеличенным старанием вновь приниматься за работу. Райнхолд тоже оглянулся, но ничего особенного не увидел.
А что такое случилось? – спросил он у своего соседа по станку.
