— Я понял, блядь, не надо мне тут весь список оглашать!
Видо неторопливо вручает Торну по очереди винтовку, пистолет, нож, пару гранат, удавку, шокер, газовый баллончик и шприц с непонятным подозрительным содержимым.
— Ты бы хоть записывал, что ли, мне это еще потом забирать. Если что-то пропадет…
— Ничего, так запомню, — говорит Торн и криво скалится. У Торна улыбка фермера, который смотрит на петуха и вспоминает рецепты куриного бульона. — Кольцо еще сдай…
— А пирсинг с члена тебе на руки не сдать? Ага, сейчас вытащу и отдам.
— Требования безопасности. Типа.
— Какой, блядь, безопасности? У тебя что, кольцебоязнь? Горлум-горлум, мать твою? Или просто охота положить камешек в карман? Ну пиздец, в гостях меня еще не грабили.
— Ладно, проходи, не воняй только.
Видо задирает подбородок и с видом оскорбленной невинности проходит между расступившимися батарианцами. За его спиной они сразу же смыкают ряд. Повисает напряженная тишина. Бойцы Граака и люди Сантьяго смотрят друг на друга с чувством собственного превосходства и некоторой брезгливой жалостью к противнику, который скоро умрет, но пока этого не знает.
Собственно, доля правды в этом есть. Ни батарианцы, ни «Синие светила» и не подозревают, что скоро умрут. И только предводители не размениваются на мысли о печальной судьбе противника. Торн и Фордж неотрывно смотрят друг на друга и думают в унисон: «Пиздец, урод татуированный!»
Когда Видо Сантьяго заходит в комнату, Заиду приходится приложить колоссальные усилия, чтобы не выдать себя ни единым звуком. Есть огромная несправедливость в том, что Заид, подлинный основатель «Синих светил», упакован в тесный короб так, что с трудом может пошевелить рукой или ногой, а мерзавец и предатель Видо ходит весь в белом. И не только ходит, а усаживается на шикарный диван, закидывает ногу на ногу и тянет со стола ломтик апельсина. Заид, который запарился, ползая по вентиляции, уже минут пять сверлит взглядом этот апельсин и изнемогает от жажды. А получает его, конечно, Видо. Заид не подозревал, что может ненавидеть бывшего товарища еще сильнее. Оказывается, нет предела силе чувств.
— Однако, — замечает Видо, — я не думал, что у нас романтический ужин. Извини, Граак, ты не в моем вкусе.
— Ты много шутишь, Видо, — тянет Граак и сверлит гостя взглядом всех четырех глаз. Натуры нервные под таким взглядом падали в обморок, но Видо остается безмятежным, как ханар в храме Вдохновителей. — Мне говорили, что ты шутишь со всеми. Но со мной ты раньше не демонстрировал свое чувство юмора. Что-то изменилось?
— Да как-то повода раньше не было.
— Так его и сейчас нет. Я бы на твоем месте не спешил с шутками. Принес?
— А если я скажу, что нет?
— Я же сказал, чтобы ты бросил дурацкие шутки!
— Нет, Граак. Ты сказал, что на моем месте не спешил бы с шутками. Здесь большая разница. Чертовски большая. Потому что ты не на моем месте, Граак. Потому что на моем месте может быть только Видо Сантьяго, предводитель «Синих светил», и никто другой, блядь, на это место претендовать не может.
Видо Сантьяго удается почти невозможное: он умудряется парой слов заставить батарианского работорговца и человеческого наемника слиться в едином порыве. И порыв этот — прострелить башку наглому ублюдку. У Заида дергается к поясу рука, и локоть царапает обшивку вентиляции.
— Что это? — быстро спрашивает Видо.
— Где?
— Шум.
— Какой шум?
— Тебе тональность описать, или что? Какой-то шорох.
— Какой еще, нахуй, шорох? Ты обкурился, что ли? Будешь показывать товар или посмеемся и разойдемся?
— Массани, — шипит Шепард по внутренней связи, — ты можешь, блядь, держать себя в руках?
— Он меня бесит.
— Ну давай, свались на него из-под потолка, Бэтмен хренов. Этой шахте нахер не нужен герой, прижмись и смотри тихо!
— Ладно, не заводись, — говорит тем временем Видо и широко улыбается. Он отстегивает от запястья кейс, кладет его на стол и с видом фокусника поднимает крышку. По комнате бегут белые и голубые отблески. В поднявшемся холодном сиянии она кажется медотсеком, по которому какой-то неразборчивый меценат разбросал предметы роскоши.
— Ох ты ж, мать твою, — говорит Граак и вынимает из кейса источник света, который напоминает слегка сплющенную банку из-под мясных консервов, только прозрачную. Внутри бегают и переливаются огоньки. Это воплощение надежд советника Валерна, это совместный труд ученых, получивших грант Совета, это пропажа, при упоминании которой у советника Спаратуса нервно топорщится гребень и мандибулы встают в третью позицию.
— Нет, ты видела? — шепчет Заид. В его шепоте скрывается подступающая гроза. Его горло превращается в жерло вулкана, в котором клокочет лава самых страшных проклятий. Если бы негодование Заида было еще чуть-чуть сильнее, он взорвал бы вентиляцию изнутри.
— Я не знаю, что это за хуйня, — отзывается Шепард.
— Понятно, что! Бриллиант! Сука, он вставил себе в зуб бриллиант! На деньги, которые заработал в моей, блядь, группировке! Да он этим бриллиантом у меня подавится нахуй, когда я ему вобью зубы в глотку!
— Да хер бы с этим бриллиантом, ты видишь…
