Как хорошо, что мне было не до того, чтобы осознавать его присутствие, размышлять о том, что он обнимает меня, и что я могла бы тоже протянуть руки и обхватить его за пояс! С этой мыслью я послушно пустила Келлфера в свой разум, и через несколько мгновений увидела его удивленное лицо перед собой. Он будто что-то обдумывал, чуть сощурившись, а после мягко заключил:
— Ты снова все сделала правильно. Знаю, ты измотана с непривычки. Подожди пару минут, и это пройдет. Ты освободила его, Илиана.
И он поцеловал меня. Всего лишь мимолетное касание губами моего разгоряченного лба — а я мигом проснулась. Сердце пропустило несколько ударов. Мысли ворочались вязко, но даже в таком состоянии я осознала,
— Не надо целовать невесту сына в лоб, — сказала я, делая только хуже.
Келлфер немного отстранился. Он поправил мои волосы у виска и улыбнулся:
— Почему? Разве мы не семья? — Эти слова звучали ядовито. Если бы я не знала, как бесстрастен он обычно, я бы решила, что они полны сожаления и злости. На кого Келлфер злился? На себя? На меня?
— Пока нет, — ответила я. Постепенно слабость проходила. — Я как раз надеюсь, что раз я все сделала правильно, теперь семьей мы не станем.
— Вот как? — Голос все так же резал. Мне неожиданно захотелось плакать. — Сына моего ты не любишь.
— Да, — подтвердила я храбро. Какой был смысл в отрицании очевидного?
— Я не спрашивал, — усмехнулся Келлфер. — Никто не может создать любовь, ты же понимаешь? Он любит тебя не потому, что ты заставила его.
— И что? Он — настоящий, какого вы описывали — не станет же держать меня на привязи?
— Ты дала ему клятву, — почему в этом мягком, вкрадчивом тоне столько горечи? — Одну из самых сильных. Ты отдала ему себя. И теперь можешь только надеяться, что он вернет тебе твою волю.
— А вы бы вернули?
— Нет, — сказал Келлфер прямо.
Глаза его блеснули, и я почему-то испугалась. И без своего дара я видела: Келлфер был честен. Какой жестокий ответ! Он выбил у меня из-под ног почву, пошатнул только появившуюся надежду. Нет. Если бы я попала к нему в руки, даже он оставил бы меня себе, хотя он-то в меня не влюблен. Дарис, конечно, поступит так же?
— И что мне делать? — спросила я. Терять было нечего.
— Молиться всей тысяче пар-оольских богов, я полагаю, — как-то подчеркнуто отстраненно ответил Келлфер, вставая. Я пошатнулась и привалилась к стене, как куль с сеном.
Мне пришло в голову попросить у него защиты: а вдруг бы не отказал? Но я задавила эту мысль в самом зародыше: не хватало еще демонстрировать, что я готова поссорить отца и сына между собой! У меня не было детей, но я ощущала всю глубину любви, которой окружали меня мама с папой. И еще лучше я помнила безысходное отчаяние, порожденное нарушением этой святой связи — когда мой младший брат поссорился с родителями, решив не довольствоваться судьбой безымянного, и ушел в моря, из которых не вернулся.
Да Келлфер размажет меня как мокрицу, если я заикнусь о таком!
— Вы говорили, он добрый человек, — вместо этого напомнила я дрогнувшим голосом. — Он может не захотеть меня принуждать.
— Может, — тихо заметил Келлфер, наклоняясь над сыном.
Когда я проснулась, то первым, кого я увидела, был Дарис. Он подоткнул одеяло, которым я была укутана до самого подбородка, и, ничего не говоря, встал с набитого сеном тюфяка, служившего мне кроватью. В лице его не было злости и не было похоти.
— Я долго… — Голос сипел, мне пришлось прочистить горло. — Я долго спала? — И, не дожидаясь, ответа, выпалила: — Ты как?
Дарис пожал плечами. Он стоял ко мне спиной. Свечу он оставил у входа в мой маленький грот, и в ее неверном свете его силуэт был жестким и черным и продолжался длинной тенью.
— Лучше, — сказал он, не оборачиваясь. — Все осознаю и все помню.
Интонации его голоса тоже изменились. Он звучал как очень уставший человек. Я привычно обратила свой взор внутрь него, и встретилась с такой оглушающей болью, что охнула. Дарис ощущал себя преданным, раздавленным, опозоренным, но более всего его пугало, что он успел разрушить то, что уже не сможет починить. Ему было больно и стыдно смотреть на меня, и это было так несправедливо, что на мои глаза навернулись слезы.
— Дарис, пожалуйста, прости, — прошептала я. — Я виновата. Прости.
Он резко обернулся, и я в его мыслях полыхнула ярче свечи. Я спешно ретировалась, почему-то чувствуя, что не имею права смотреть. Это было тем удивительнее, что такое чувство не возникало раньше, когда он раздевал меня глазами и фантазировал о том, как проникает в упругую и горячую глубину моего тела. Тогда я отворачивалась с отвращением и страхом. Сейчас же знать, что он думает обо мне, и видеть себя его глазами было по-настоящему неправильно. Даже закрывшись, я продолжала фоном ощущать его настроение — как непроизвольную дрожь тела, как падение в пропасть без дна.
— Я тебя почти изнасиловал.
Я помотала головой.
— Не вини себя.
— Не один раз. И мне понравилось.
