Вместо этого Келлфер пригласит ее на праздник. И там, среди огней, предложит провести бесконечную жизнь вместе.
И все будет хорошо.
.
Зэмба почти не сопротивлялась, когда на рассвете двое вытащили ее из темницы, подняли за руки и понесли по коридору, держа так высоко, что босые ноги лишь изредка задевали пол. Изворачиваясь, Зэмба оборачивалась на лик, казавшийся ей ликом самого прекрасного бога, и одними губами шептала ему хвалу.
Даже если бы Зэмба решила заговорить, если бы ее воспаленный разум подсказал ей другую идею, она не смогла бы: надежный заговор, сковавший ее голос, не позволил бы старухе быть услышанной, а ее вероятные мольбы пар-оольцы сочли бы лишь неуместной просьбой оставить пленнице жизнь.
Келлфер равнодушно проводил ее взглядом, а затем прошептал заговор — и в руку ему с потолка упало черное кольцо.
Молчание Дариса было страшным, громче крика, рева бушующего моря и гула горнов. Впервые я видела его таким: с широко расширенными глазами, с раздувавшимися от бешенства ноздрями — и недвижимым, как статуя. Только пальцы его водили по уже обагренному кровью детей кривому металлическому клинку, проходясь от рукояти к расширяющемуся кончику, почти касаясь острой кромки, и снова вверх, пока не упирались в плетеную тканевую перевязь. Мой палач не делал ко мне ни шага. На губах его то и дело появлялась кривая, уязвленная усмешка разозленного и страдающего человека.
Я не хотела смотреть на него, но не могла отвернуться. Я ждала смерти каждую секунду после того, как произнесла те слова, не произнести которых не могла.
Но минута шла за минутой, а Дарис не убивал меня. Он бросил мне то ли просьбу, то ли указание сидеть на кровати, не мельтеша, и, даже понимая, что это не приказ, я выбрала послушаться, чтобы не сердить его больше и иметь возможность неожиданно убежать, если представится шанс. Сейчас я продолжала сжимать в окоченевших от напряжения пальцах покрывало, которое мяла в руках в момент, когда Дарис, пытавшийся собраться с мыслями, расстроенно махнул на меня рукой. Напряженная, вытянутая спина тоже ныла, но этого я почти не замечала.
Я тоже хранила тишину, не позволяя себе шевельнуть и губами, пока он решал мою судьбу.
— Вы с ним, — хрипло начал Дарис. Голос не слушался его, он прочистил горло и продолжил: — Делили ложе?
— Нет, — шепнула я. Час давно истек, к тому же тут цепляться за формулировку не стоило. Вообще-то мы спали в одной кровати вместе, моя идеальная счастливая ночь, но ведь Дарис спрашивал не об этом.
— Спасибо, — так же тихо ответил Дарис. — Тебе настолько отвратительна эта клятва, что ты готова броситься в объятия к чудовищу, лишь бы иметь шанс… — он откинул голову назад. — …разорвать отношения со мной?
Я тоже закрыла глаза и, будто махом ныряя в прорубь, ответила:
— Я ненавижу эту клятву. Из-за нее я ненавижу и тебя. Не думаю, что я бросилась бы в объятия к кому-то. Твой отец просто…
— Не нужно о нем, — перебил меня Дарис.
Я услышала шорох. Дарис теперь сидел, согнувшись, а ятаган лежал на полу перед ним.
— Ты убьешь меня?
— Я? — он поднял голову, и я встретилась взглядом с его удивленно расширенными глазами. — Ты действительно рассматриваешь это как что-то реальное? Что я убью тебя?! — Он почти кричал.
Я не ответила. Мужчина снова согнулся и обхватил голову руками в отчаянном жесте. Я еле различила слова, донесшиеся из глубины этого кокона:
— Никогда я не убил бы тебя и не убью, Илиана. Но ты думаешь так. Я был… слепым.
— О чем ты? — не поняла я.
— О том, что думал, что все это — что-то вроде игры.
— Игры? — переспросила я, еле удержавшись от крика.
— Да. В ней я подчиняю тебя, доставляю тебе удовольствие, и ты понимаешь, что ты отныне моя, и тебе хорошо. Это как с прикосновениями. Тебе хорошо, даже если ты думаешь, что не играешь.
Я не до конца поняла, что Дарис имел в виду, но ответила со всей твердостью, какую смогла выжать из еле разомкнутых губ и спазмами сжимавшегося горла:
— Этот приказ был нечеловечным.
Этот мой комментарий Дарис проигнорировал.
— Я-то думал, ты требуешь вернуть клятву, но знаешь, что я никогда не причиню тебе вреда. Я люблю тебя по-прежнему. Отец был прав только в одном: клятва меняет меня. Ненавижу, когда он прав. Думаю, дело в ее магии, как он и говорил. Мне казалось твое сопротивление… сопротивлением понарошку.
— Понарошку? — переспросила я. Страх постепенно уступал место злости, по рукам и спине побежали мурашки.
— Да. Но ведь это ничего по сути не меняет, через сопротивление или нет, ты втягиваешься. Между нами что-то происходит, ты же тоже чувствуешь это.
О, я чувствовала! Идж лениво шевельнулась, напоминая мне о дрожи удовольствия, но я заставила ее заткнуться.
— По-настоящему важно другое, — продолжил Дарис надрывно. — Я не понял и не увидел твоей ненависти. Держу пари, это он взрастил ее в тебе. Он искусный манипулятор.
Я не поверила ни одному его слову, но внутри защемило.
— Он не пытался настроить меня против тебя.
