И тут же, не давая мне опомниться, Дарис порвал на мне остатки платья, обнажая грудь. Перестав хвататься за его мускулистые плечи, я попыталась закрыть наготу руками, внезапно устыдившись. Дарис не дал мне этого: своим излюбленным жестом он обхватил мои запястья одной рукой и поднял их над головой, так, что я осталась совсем беззащитной. А вторая рука неспешно, но очень жадно начала исследовать мое тело. Он не гладил меня в этот раз. Теперь он сжимал мою грудь и давил на талию, ниже пупка, ниже…
Лицо его находилось совсем близко к моему. Сквозь подступающую волну я хотела попросить его остановиться, но шепнула лишь:
— Дарис, умоляю…
Он снова усмехнулся.
— О чем ты просишь меня?
— Не хочу, — соврала я, пытаясь вынырнуть из сладкой патоки возбуждения, но Дарис остановил меня:
— Не лги мне, что ты не хочешь, если на самом деле хочешь.
Это был приказ?
— Я не… — мне не удалось закончить фразу.
Дарис облизнул мою нижнюю губу и продолжил:
— Честность, Илиана. Скажи честно, чего ты жаждешь.
Его глубокий шепот отдавался во мне вибрацией.
— Чтобы ты взял меня сейчас же, — выдохнула я, теряя остатки контроля. — Сейчас! Прошу тебя!
Оставив еще одну дорожку поцелуев от подбородка, по центру шеи и к впадинке между ключицами, он припал ртом к моей груди. Я шумно втянула ртом воздух, содрогаясь всем телом. Он слегка пошевелил бедром, и я непроизвольно охнула, вызвав у него еще один смешок.
— Ну что ты? Куда ты торопишься? Так лучше?
Дарис начал приподнимать колено, и я заерзала на нем. Он запустил руку мне под подол и одним движением сорвал с меня уже превратившееся в лохмотья платье.
— Дарис! — закричала я, когда он приподнял меня на руках — теперь я не касалась его ноги.
— Я хочу показать тебе, каково это будет со мной, Илиана, — шепнул он мне, извивающейся, желающей, истекающей возбуждением, прежде, чем двинуться вперед. — Всегда со мной, всегда так хорошо. Каково это, когда каждое прикосновение приятно. Подумай, Илиана, так уж плоха ли такая судьба?
Я что-то промычала в ответ, кажется, снова умоляя его не останавливаться, и, прислушавшись, наконец, к моей мольбе, он ввел в меня пальцы. Все потонуло в этом ощущении — как он аккуратно и вместе с тем чувствительно растягивал меня изнутри. Позабыв остатки былого стыда, я начала насаживаться на его руку.
Все горело, мир горел, мое дыхание горело. Мне нужно было больше, глубже, сильнее, я жаждала его прикосновений там, куда не доставали и пальцы. Дарис рассматривал меня в упор.
И вдруг отпустил.
Я соскользнула спиной по гладкому дереву и села между Дарисом и дверью. Руки мои оказались свободны, а внутри образовалась ужасная, противоестественная, щемящая пустота. Мне так хотелось заполнить ее, что я потянулась к нему, уже переступившему пояс своих свободных брюк, но Дарис не дал мне прикоснуться. Кажется, я захныкала, а потом охнула, когда он поднял меня за талию, так легко, будто я ничего не весила, и, снова прижав к двери, вошел в меня одним сильным движением.
Больше я не хотела сопротивляться. Нарастающий темп, быстрые толчки внутрь и медленные движения назад… Я умоляла, я плакала, а Дарис только смеялся, и потом, когда я почти достигла пика, он вырвался из моего тела с рыком, прозвучавшим для меня музыкой.
— Почему?! — не сдержалась я.
— Тебе нельзя быть… — Его голос сбивался. — …беременной сейчас перед портальным…
Я схватила его руку и прижала к своему пустому, жаждущему лону, и, стоило ему шевельнуть пальцами, мир рухнул набок, а я изогнулась в наслаждении, какого никогда еще не испытывала. Краем уплывающего сознания я отметила, что и он скользнул по моему животу, взрываясь.
Очнувшись от глубокой изнеможенной дремы, в тяжелой тишине и полутьме, я сразу поняла, что все еще лежу в кольце рук Дариса.
Атласные простыни холодили голую спину, а живот грела большая теплая ладонь. Благодаря артефакту в комнате было прохладно, так что то ли я сама натянула одеяло до самого подбородка, то ли обо мне решил позаботиться Дарис. Делая вид, что я все еще сплю, я попыталась ненавязчиво вывернуться, но он не убирал руки, как бы я ни пыталась перекатиться на бок. В голове назойливо вертелось выражение одного моего друга детства: «наложил лапу»: я чувствовала себя помеченной, собственностью.
Я даже не стеснялась своей наготы.
О пальцы мужчины хотелось тереться. Я снова истекала возбуждением, крепко сжимала ноги и молчала, не давая окрепнувшей Идж облокотиться на мускулистое плечо рядом.
Дарис спокойно и глубоко дышал — он был расслаблен и доволен, но мне сложно было сказать, спит он или бодрствует. Поэтому я продолжала прикидываться дремлющей: пока мой хозяин думал, что я его не слышу, он не стал бы мне приказывать.
