- А также, - вновь заговорил Донахью, держа драгоценности в одной руке и сунув другую в карман, - мы нашли вот это. - Он показал маленький серебряный револьвер с перламутровой рукояткой.
Друри взял пистолет.
- Не слишком-то он ей помог - спрятанный, - правда?
С этими словами Друри положил револьвер в карман.
- А в шкафу висит еще соболья шуба, - тоскливо проговорил Донахью и вышел.
- Едва ли кража мехов была мотивом для преступления - сказал я. - А если они искали не меха и не драгоценности, то что?
- Деньги, - ответил Друри.
- Это возможно, - признался я. - Но известно, что Эстелл всегда держала деньги не дома, а в банках в депозитных ящиках. Она любила жить за чужой счет и у нее редко бывали свои деньги, да еще дома.
- Говорили, - осторожно проговорил Друри, и у меня появилось такое чувство, что он ждал, пока мы останемся вдвоем, чтобы сказать мне это, что фонд, возглавляемый Ники Дином, - что-то вроде организации по сбору налогов с членов профсоюза работников сцены, - был опустошен еще до того, как его посадили. Дин отказывался говорить об этом, но эту сумму оценивает примерно в миллион долларов.
Тот самый позорный двухпроцентный налог, о котором говорил мне Монтгомери.
- Господи, - продолжил я сценарий, - надо думать, сплетничают и о том, что эти деньги были доверены Эстелл - самим Ники и для него же - до тех пор, пока он не выйдет из тюрьмы.
Друри кивнул.
- Тогда это мог быть кто угодно, Билл. Любой, кто знал Эстелл и знал об этом миллионе. Ее пытали, а она молчала. Она держалась за эти деньги до последнего. Это похоже на нее, на эту маленькую жадную сучку. Черт бы ее побрал.
- Нат, извини меня, что я втянул тебя в это...
- Заткнись. Перестань говорить об этом.
- Можно тебя спросить кое о чем?
- Спрашивай.
- Предположим, я докажу, что Нитти имел к этому отношение. Не обязательно в суде, потому что лишь Бог знает, возможно ли это. Ты знаешь о документе который касается раскрытия убийств. Предположим, для того чтобы ты был удовлетворен, я докажу, что это сделал Нитти. Ты расскажешь то, что знаешь, в качестве свидетеля, если тебя вызовет Большое жюри?
Я все еще чувствовал запах паленого тела. Поэтому я сказал:
- Да.
Друри улыбнулся и пожал мне руку. У меня не было ни тени его энтузиазма. Я чувствовал слабость. "Будь копом", - опять сказал мне внутренний голос.
- А что в этих письмах? - услышал я собственный голос. Теперь я говорил уже автоматически.
Он подошел к шкафу и наклонился к связанным письмам. Один из свертков был развязан: Друри уже прочитал одно письмо. Потом он вытащил другое и бегло прочел его.
- Это от военнослужащего. Любовные письма. Это ответ на ее письмо, значит, они переписывались. Тут пылкие объяснения. "Если бы я только мог тебя увидеть и держать в своих объятиях". Ха! А вот в этом он писал: "Будь проклято твое жестокое сердце". Ты же не думаешь, что она встречалась с другими в это время. Бог все простит. Ни на одном из писем нет подписи лишь инициалы - А. Д.9 С Рождества Христова? Ха! Во всяком случае, тут есть адрес в Сан-Диего, откуда письма пересылают за океан. Что ж, скоро мы его вычислим. Ха, здесь есть и фотография!
Друри протянул ее мне - снимок молодого морского пехотинца в голубой форме.
- Нат, в чем дело? Ты бледен, как привидение.
- Ни в чем. Кажется, мне пора уйти отсюда, вот и все.
Я не стал говорить ему, что лицо на фотографии было мне знакомо. В последний раз я его видел в окопе на Гуадалканале.
Это был д'Анджело.
4
Грациозная, как балерина, она плыла по полу танцевальной площадки, которая была ее сценой и принадлежала только ей. В каждой руке она держала по огромному вееру из страусиных перьев; она прикрывалась то одним, то другим, на мгновение показывая свое тело, а перья колыхались, шевелились и опускались вниз до носков ее бальных туфелек на высоких каблуках. Светлые кудри обрамляли ее ангельское лицо. В ее улыбке не было ничего дьявольского, но вид ее обнаженного тела приковывал взгляды мужчин, а женщин превращал в ревнивых бабенок.
Музыка, как обычно, была классической - "Лунная соната". Это была ее тема, исполняемая большим оркестром Пичела и Бланка. Мужчины из оркестра в белых пиджаках сидели за ней на ступеньках, наслаждаясь недоступным для остальных взоров зрелищем. Свет был голубоватым и приглушенным. С того места, где мы сидели с Элиотом, - на первых рядах в заведении Ринеллы, на Монро и Вабаш, в "самом сердце" Лупа, - она не казалась ни днем старше, чем когда я увидел ее на Всемирной выставке десять лет назад. Тогда она прыгала с "пузырем" - большим шаром, который она теперь сменила на страусиные перья. Шел уже второй год выставки, и требовалось новое приспособление. Даже прекрасной обнаженной женщине приходилось мириться с тем, что времена меняются. Не меняется лишь Салли. Она была вечно прекрасной. Судьба была добра к ней - не то что к Эстелл Карей. Судьба и приглушенное освещение.
