Но звучит это слишком пафосно и патетично даже в мыслях, не говоря уже о том, чтоб пиздануть такое вслух.
– Ну, значит, мы оба склоны порой не замечать очевидного.
И все же… Кое–что я замечаю. Она слишком напряжена. Словно какая-то часть ее все еще боится меня, боится того, как с ней могут обойтись.
Кажется, залетел бы я сюда пять минут назад в том состоянии, в котором спускался с лестницы, до смерти напугал бы ее. А исповедь о том, как создал место, где отдали жизни в плен наркотикам половина жителей города; место, где можно поиметь любую девушку, стоит только захотеть и договориться с барменом; место, где Питер оборачивается не городом-сказкой, а городом-кошмаром… Место, где спустя несколько лет застал невесту и лучшего друга… И после отомстил. Пусть и жалею об этом каждый день жизни, но тогда… Тогда черная злость едва не сожрала с потрохами, тогда поклялся себе не давать эмоциям брать верх… Эта исповедь привела бы ее в ужас.
Прямо сейчас боюсь, – да, черт побери, боюсь! – что эта исповедь ее не просто напугает, а отворотит от меня. Лишит даже сраного, ничтожного, но все же шанса на попытку хотя бы просто попробовать.
А оттого я не расскажу сейчас ничего.
Все – потом. За пределами мастерской. Потом – когда снова наступит день. Когда вспомним о том, что мне вот-вот улетать, а ей – ей предстоит решить, чего она хочет дальше. Кроме двух недель, которые могу предложить прямо сейчас.
Все это – не здесь и не сейчас, когда сопротивляться очевидному нет смысла.
Последний шаг.
Останавливаюсь прямо напротив Василисы. Ее тело – натянутая тетива лука. Дотронься – лопнет. И эти сантиметры от ее тела… Взрывоопасное расстояние. Готов сделать все, что угодно, лишь бы не терять самоконтроль и не превращаться в еще один ее ночной кошмар. Да и свой собственный.
Мысленная пощечина едва ли отрезвляет.
С трудом отрываю взгляд от обтянутой белой водолазкой груди, выдающей ее сбитое дыхание. Глаза в глаза, чтобы убедиться – она слышит. И понимает.
Чувствует то же самое.
Мгновение – взгляды говорят за нас. Вместо слов.
Поднимаю руку и демонстрирую связку ключей, на которую она бросает мимолетный взгляд.
– Школа работает последние дни перед закрытием на ремонт. Через неделю тут ничего из этого не останется. Но можем остаться мы. Сегодня. При условии, что ты не начнешь и тут проводить инвентаризацию.
– Да я не…
– И если не боишься.
– Тебя?
– Меня. Темноты. Белого листа.
Василиса
Мир остался за пределами мастерской. Там, где воздух не пропитан ароматами гуаши, его восточного тягучего парфюма и горького табака.
Сердце колотится в горле оттого, что – я точно знаю – вот-вот случится, но впервые в жизни не сомневаюсь. Жажду. Сама делаю еще один крошечный шаг к нему, уничтожая расстояние между нами. Потяжелевшая грудь слегка касается его, и он наверняка чувствует учащённое дыхание… И…
Сумасшедший круговорот мыслей, где выцепить хоть одну совершенно невозможно. Теплые мужские руки медленно ложатся на талию, обжигая даже сквозь водолазку, и чертова дюжина мурашек несется от затылка до поясницы, заставляя тело дрожать от предвкушения.
Расплавленный металл его глаз превращает тело в желе, уничтожает способность мыслить связно. Слова сейчас – сущая бессмыслица, но от волнения они все же слетают с губ, вызывая его легкую улыбку.
– Иван Сергеевич… Он просил передать, что оставил тебе на столике…
Мы не смотрим на тот столик – крохотный столик у старого кресла, где на изысканном подносе из стекла стоят коллекционные роксы с лимонной настойкой.
Взгляд опускается на его губы. Меня едва не потряхивает на месте. Он ведь не мальчик-ровесник. Я подошла, но… Как?.. Что нужно?.. Ватные руки болтаются вдоль тела, голова отказывается соображать, а все, что понимаю: я никогда и ни с кем ничего подобного не испытывала.
– Я понял. Но я за рулем.
Обволакивающий голос одновременно успокаивает и волнует еще сильнее; ладони медленно путешествуют по моей спине вверх-вниз, заставляя кожу плавиться; под водолазкой капля пота, щекоча, бежит по позвоночнику. А он надавливает на спину сильнее, требуя прогнуться и прижаться к нему. Животом ощутить контрасты женского и мужского тела.
Чистейшая сталь и мягкий шелк.
– Еще по поводу чертежей… —Давлюсь воздухом, когда он одним рывком окончательно прижимает к себе. Горло сохнет от ощущения жара и скрытой, удивительным образом контролируемой силы, исходящую от него почти волнами.
– Ты правда поможешь?
– Да.
– Почему? – Неуверенно. Робко. Касаюсь кончиками пальцев округлых мышц на плечах. Веду выше – к крепкой шее. И вниз – по каменным мышцам рук.
Слежу за собственными руками. За тем, как плотная ткань рубашки мнется от изучающих движений. Млею от ощущения его напряжения.
– Почему нет? – Витя позволяет рассматривать себя, дает возможность привыкнуть к его телу, возможность обвить его шею руками, раствориться в его объятиях.