И образ другого мужчины не идет из головы вплоть до тех пор, пока мы не паркуемся прямо напротив небольшой кафешки, где Кай предлагает заказать еду навынос. Чувствую себя виноватой за то, что мысли совсем не рядом с ним.
Ужин решаем устроить прямо на граните у Невы. И вода, и его открытая улыбка, искрящийся смех и теплые картонные стаканы с безалкогольным терпким глинтвейном в какой-то момент заставляют отвлечься от событий уже почти закончившегося дня. Пока Кай сам зачем-то вдруг не вспоминает о Викторе.
– Может, не будем о нем? – Кручу полупустой стакан в руках. – Слишком много твоего брата последнее время.
Кай привез нас к Литейному мосту – тут нет причала с пароходами и в вечер среды не так много туристов. Мы сидим на парапете. Между нами – пицца и коробка с эклерами.
– Поверь, то, что я скажу, тебе нужно знать. – Он выкидывает салфетки в пустую коробку из-под пиццы и как-то слишком серьезно смотрит на меня. – Ты не замечала, что Витя может… странно себя вести? Что он может обращать на тебя внимание или выдавать какие-то непонятные тебе финты?
Тон его голоса меняется. Становится таким же серьёзным, как взгляд.
– Ты о чем? – Я могла бы сказать «да», но тогда, вероятно, он сам начал бы задавать вопросы. Откровенно говоря, сейчас с радостью просто забыла бы про Бестужева-старшего, про галерею, про свои не самые радостные открытия о себе.
Парень вздыхает и переводит взгляд на противоположный берег.
– Надо было тебе сразу рассказать и предупредить. Слушай, я даже не знаю, на самом деле, с чего бы начать.
Ладно, это, кажется, правда важно для него. Кай выглядел таким же в тот день на диване, когда мы сидели перед телевизором.
– Кай, ты что, хочешь признаться в убийстве? – Легко улыбаюсь, отставляя стакан в сторону. – Виктор что, прибил кого-то при перепадах настроения?
Кай кидает на меня хмурый взгляд и молчит. И что это значит?
– Если не хочешь – не нужно мне ничего говорить. Давай просто побудем вдвоем?
Я соскучилась по его теплу. Обычно Кай очень тактилен. Держит за руку, прижимает к себе и поцелуями не обделяет.
Жадная до внимания папина избалованная дочурка – так сказал Виктор?
– Да не… просто… В общем… Про то, что Витя и наша мать до встречи с моим отцом жили не особо хорошо, я уже говорил. И про то, что Вите было десять, когда папа принял их к себе, ты тоже знаешь.
Да, знаю. От того-то восхищение этим человеком приобрело какие-то ненормальные масштабы. Он же буквально создал себя сам. И все, что его окружает.
– Вась… Витя рос не просто в бедной семье. Он рос типа… в нищете. Мать закончила школу и залетела. Я хз, где были ее предки и почему ее бросили. Или она вообще не из Питера и просто испугалась вернуться в свое село. Не знаю. Ну, а Витин спермобак, естественно, слился. Мать работала то ли певичкой, то ли официанткой. А потом подцепила моего отца. И они переехали в его дом.
Слушаю это с трудом. Каю не понять почему, но мне до боли, до слез жаль ту юную девушку. Может, до безобразия глупую. Может, наивно влюбленную. Может, отчаянно испуганную. Мне жаль крохотного черноволосого малыша из тех трущоб, явно видевшего и чувствующего то, что дети видеть и чувствовать не должны. Господи, а если бы она не решилась оставить ребенка? Что тогда?
Но помня слова Кая о матери, помня выражение его лица… Просто молча слушаю, даже не пытаясь избавиться от горечи на языке, заменившей сладость виноградного глинтвейна.
– Он не смог просто так измениться и из трущоб вдруг переехать в отцовский домик. Витек… долго не считал его отцом. Сбегал обратно в свои подворотни несколько раз. Это было и до, и после моего рождения. Он не появлялся дома днями. Стоял на учете в полиции. Дрался вечно. Менял одну гимназию за другой – отец все пытался его пристроить хоть куда-нибудь. Единственное место, куда Витя с радостью ходил, – художка. Он как-то три дня жил там, прикинь?
– Как это вообще возможно? Его же должны были передать родителям.
– Вась… Ты его не знаешь. Витя может быть очень… разным, я бы сказал. Был там какой-то пожилой полусумасшедший дед-художник, который его едва ли не усыновил за красивые глаза и руки из нужного места. Витя часто в его мастерской прописывался – лишь бы домой не приезжать.