Даже в простых бумагах, которые по воле современных кабинетных алхимиков из простой целлюлозы превращаются в документ, путем нанесения принтерной тайнописи Политов тоже угадывал частичку той самой, какой-то своей, особенной осмысленности и жизни.
А ещё на каждом документе имелась своя печать или свой знак, какой-нибудь символ, может быть росчерк пера, или же множества перьев. И каждая цифра, каждая буква в документе обязательно стояла на своём месте, и каждая загогулина над или под текстом хотела казаться важной, и, кажется, таковой и была, и имела если не космический, то непременно какой-то сакральный, неведомый смысл. Наверняка смысл той самой, какой-то особенной жизни.
А что делалось в кабинетах министерства! Каких драм и трудов навидались они! Там, отгородившись от любознательных посторонних толстыми стенами и тяжёлыми дверьми, в угрюмой и неприветливой обстановке, разрабатывались и совершенствовались грандиозные планы по улучшению общей жизни не только простых смертных, но быть может и всего Мира в общем. И никто не смеет покинуть свой рабочий пост из этих властных, но в то же время отдавшихся почти бескорыстному служению обществу, людей. Совещания, коллегии, рабочие группы, мозговые штурмы, в конце концов, не утихая гремят, ежедневно сотрясая нутро величавого учреждения.
В пространстве этого здания даже простой телефонный звонок не мог являться пустым звуком. Звонкая трель аппарата, которая возможно показалась бы в любом другом месте пустой и будничной тут обладает глубоким символизмом и вмещает в себя скрытый древний смысл того, что жизнь общечеловеческая бушует и клокочет как нескончаемая горная река, срывающаяся с поднебесного утеса и уносящая с собой всё живое.
Так, или почти что так романтично мог думать Политов о своём новом месте службы, глядя на большую стопку писем, лежащую перед ним, и всё больше забывая себя прежнего.
Однако стоит заметить, что такое успокоение Политов переживал недолго.
Вернуться же к первичному своему настроению ему помогли события, которые коренным образом и окончательно изменили его судьбу, и которые также сумели определить участь множества совершенно посторонних для него людей. Как это и имеет обычно место быть, всё началось тогда, когда Иван Александрович совсем не ожидал никаких потрясений ни в рабочем дне, ни уж тем более в своей, вдруг ставшей ему понятной и прямой жизни.
Как Жигин и говорил вначале, Политову, на первое время, было поручено разбирать почту. Занятие это было не сложное, однако, в связи с огромным оборотом исходящей и входящей корреспонденции, это дело иногда превращалась в заунывный и рутинный труд, растягиваемый на весь бюрократический день.
Кроме того, что Иван Александрович должен был серьёзно и долго, по неопытности, разбираться с каждый письмом в отдельности и ставить временную визу, после одобрения которой, документ уходил ниже по инстанции, ещё Политов совершал массу мелкой, но важной работы. Например, это был ввод данных в общую базу, расстановка внутренних номеров, хождение в экспедицию, сбор виз на проектах приказов и писем, заклеивание конвертов, внесение в специальную форму данных обо всех адресатах и адресантах с которыми был контакт у Минкомпресса, и ещё много и много всего, что не поддаётся даже описанию. А звонки? Телефонные звонки, которые совершал Политов в разные конторы и учреждения по приказанию Жигина с последующим докладом о полученной там информации, – разве их можно было назвать чем-то существенным или прямой составляющей трудового дня чиновника? Конечно же нет, а, однако ж, и это было, и было не единожды. Благо, что Марина, которая стала приятной соседкой Политова по кабинету, часто выручала добрым советом и по силам помогала в тех авральных ситуациях, когда из высокого кабинета задание приходило с нервной пометкой «немедленно!». Правда, случалось и так, что в сложный момент Марины рядом не находилось. Она часто уезжала вместе с Жигиным на совещания, коллегии и другие мероприятия подобного сорта, где заместителю министра без своего верного помощника делать было так же нечего, как если бы он оказался в магазине, не имея при этом в кармане ни единого рубля. А распоряжения от начальства всё равно шли, даже тогда, когда оно отсутствовало на своём месте. В такие моменты, как человек обязательный по своей натуре, Политов начинал нервничать и руки его становились влажными. Но, как правило, благодаря своей врождённой сообразительности, и опыту, полученному на поприще предыдущей службы, Иван Александрович выполнял задание превосходно, хоть и с некоторой задержкой.
