Я кое-как пытаюсь запахнуть на спине разорван-ную ночную рубашку и морщусь, потому что хлоп-ковая ткань раздражает свежие рубцы и быстро про-питывается кровью. Когда я вечером надевала сороч-ку, она была белая, а теперь вся в алых пятнах.
Выйдя из тронного зала, я слышу, что Тени идут следом. Они не прикасаются ко мне, да мне и не хо-чется, чтобы меня сейчас трогали. Если кто-то ко мне прикоснется, я просто рассыплюсь на кусочки, как моя пепельная корона. Всё-таки я принцесса, сделан-ная из пепла, я обречена рассыпаться.
Путь до моей комнаты занимает почти в три ра-за больше времени, чем обычно, потому что каждый шаг отдается болью во всём теле, и я то и дело споты-каюсь. Один раз я почти падаю, но Цапля подхваты-вает меня под локоть, выходя из роли, которую вы-нужден играть. Мне страшно хочется на него опе-реться, но я не даю себе поблажки.
В комнате ждет Хоа, держа наготове горячую воду, тряпки и чистые бинты. Она не будет смотреть мне в лицо, но я вижу, что всякий раз после моего нака-
зания она страдает едва ли не больше меня, хотя не представляю, как такое возможно.
В почти умиротворяющем молчании женщина промывает свежие раны и смазывает выданной Айо-ном мазью — процесс почти такой же болезненный, как и сама порка, но когда всё заканчивается, боль не-сколько притупляется. Хоа осторожно смывает кровь с неповрежденных частей моего тела и волос, после чего надевает на меня свежую ночную сорочку. Гор-ничная знает, что сегодня я вряд ли надену что-то другое, как, впрочем, и завтра. Я морщусь от прикос-новения хлопковой ткани к поврежденной спине. На миг Хоа кладет руку мне на плечо, после чего пово-рачивается к двери.
— Спасибо, — хрипло шепчу я. Хоа оборачивает-ся, мгновение смотрит на меня, кивает и выскальзы-вает за дверь.
Кажется, никогда еще мои Тени не вели себя так ти-хо, всегда были какие-то звуки: дыхание, шепот, дви-жения — но сейчас в комнате стоит гробовая тишина.
— Со мной всё нормально, — говорю я, не в си-лах больше выносить эту тишину. Я вру, и мы все это знаем, но, может быть, если произнести эти сло-ва много-много раз, они станут правдой?
Стараясь двигаться медленно, я забираюсь в по-стель, ложусь на бок и сворачиваюсь в комок, как мла-денец.
Друзья не отвечают, хотя я слышу, как кто-то из них ерзает на месте, потом раздается громкий вздох — ка-жется, это Цапля. Им нечего сказать, потому что ни-какие слова не облегчат мою боль, ничто не изменит случившегося. Для них легче всего молчать.
Я зарываюсь лицом в подушку и даю волю слезам, стараясь не всхлипывать громко, хоть и знаю, что ме-ня всё равно слышно.
Первым начинает звучать голос Артемизии, как никогда мягкий и нежный; он окутывает меня, точ-но легкое шелковое покрывало.
Спи малютка, вечер близко,
Уж укрыт туманом лес. И рука в руке с тобою Мы пойдем в страну чудес.
Это старинная астрейская колыбельная. Голос де-вушки то и дело срывается, и я понимаю, что она то-же плачет. Не представляю Артемизию плачущей, она ведь такая сильная, так уверена в себе. Неужели она, как и я, думает о своей матери, о том, как та пела до-чери колыбельную? Я почти чувствую, как рука мамы гладит меня по голове, почти ощущаю исходящий от нее аромат цветущего сада.
Цапля тоже начинает петь, его низкий баритон — точно теплая дружеская рука, сжимающая мое плечо, чтобы ободрить.
Кончен день, приходит время
Малым птичкам улетать.
Старым воронам назавтра Срок приходит умирать.
Я не могу сдержать рыдание. Знаю, друзья не пыта-ются ранить меня, они же не знают, никак не могут знать о том, что эти самые слова шептал мне Ампе-лио перед тем, как я его убила. Пел ли он мне эту ко-лыбельную в детстве? Держал ли меня на руках, ука-чивал, пытаясь убаюкать? Мне хочется верить, что так и было.
Наконец начинает петь Блейз, и я едва сдерживаю смешок, потому что он страшно фальшивит, не по-падает в рифму, но всё равно поет, потому что знает: мне нужно это услышать.
Спи дитя, пусть тебе снится Всё, о чем мечтаешь ты. Пусть мечта осуществится, А сегодня просто спи.
Теодосия Айрен Оузза. Имя пронизывает мое те-ло, успокаивает меня. Я повторяю. Его снова и снова, держусь за него, как ребенок за свое любимое одеяло.
Мои слезы иссякают, но я никак не могу перестать дрожать — меня еще долго будет трясти.
— Сёрен, вероятно, вскоре вернется, через день или два, — говорю я наконец. Уверенности в моем голосе намного больше, чем в душе. — Как только он приедет, мы перейдем к последней части наше-го плана. В своем последнем письме я рассказала ему о смерти его матери, и принц, несомненно, выступит против отца. Даже если он не станет делать это пу-блично, уже через час о случившемся будет знать весь дворец. Вам нужно будет выбрать какого-то страж-ника, которого обвинят в убийстве, лучше одного из ближайших охранников кайзера. Цапля, ты оторвешь клочок ткани от его рубашки, возьмешь его меч, ре-мешок для волос — что угодно, чтобы эта улика без-ошибочно указала на него, а значит, и на кайзера.