Говорил – сам с собой. На два голоса.
Пил – с собой. Сам с собою чокался.
То есть пил за двоих – за себя и того непонятного парня, что, понятно, был тоже им.
Раздвоение? Может быть.
Образ в образе. Как матрёшки.
Всюду – двойственность. Всюду – зеркальность.
Отраженья. Фантомы. Призраки.
Привидения. Полтергейст.
Барабашки и чебурашки.
Феи. Золушки-замарашки.
Собутыльников нет, хоть тресни.
Петербург-Ленинград. Норд-вест.
Вышел Веничка на перрон. Ленинградский. Ему не знакомый.
Встал – и думает: где же он оказался? Зачем он здесь? Почему занесло его не куда-нибудь, а сюда?
Колотун его пробирает.
Бред. Абсурд.
Похмелюга – страшенная.
Тошно. Жутко. Словами не выразить.
Всё – чужое.
Город – чужой.
Денег – нет.
И здоровья – нет.
Это вам не Москва, где здоровье, с помощью некоторых участливых знакомых, отчётливо понимающих, как именно следует спасать похмельного современника, очень даже легко можно поправить.
Это – Питер. Неведомый град.
Истомился весь Ерофеев – от неизвестности, от неопределённости, от навалившегося на усталые плечи грядущего классика осознания всей немыслимой тяжести горемычной доли своей.
Прослезился Ерофеев – и побрёл куда глаза глядят, потихонечку, шажок за шажком, вначале по перрону, потом по вокзальной площади, а потом и по Невскому, побрёл в полнейшем одиночестве, совершенно не представляя себе, что же с ним будет дальше, ну хотя бы минут через пять, и подумывая порой, не от хорошей, понятное дело, жизни, а от полнейшей отчаянности, от мрачной безысходности нелепейшего своего положения и кошмарного состояния души, не хватит ли его, чего гляди, на суровом пути кондрашка, и не ляжет ли он, одинокий путник, от недопития, оттого, что вовремя не опохмелился, хладным трупом вот здесь, прямо посреди Невского проспекта, воспетого Николаем Васильевичем Гоголем с присущей этому гению силой и зоркостью, и не отлетит ли ерофеевская душа прямиком в небеса, поскольку жаждущая плоть его так и не успеет отведать спасительного спиртного, – побрёл Ерофеев, проявляя некоторую выдержку и не позволяя себе окончательно распускаться, побрёл, читая про себя, для поддержания духа, стихи своего любимого Северянина.
И вдруг вспомнил Веня, что в Москве кто-то сунул ему в карман листок с телефоном и адресом Кости Кузьминского.
Веня лихорадочно стал искать этот листок.
Руки его дрожали.
Но листок – отыскался.
Нашлись и две копейки – чтобы позвонить из телефона-автомата.
И стеклянная будка телефона-автомата оказалась рядом.
Веня забрался в эту будку и набрал Костин номер.
В трубке раздались длинные гудки.
«Неужели никого нет дома?» – с ужасом подумал Ерофеев.
Но трубку, по счастью, сняли.
– Алло! – раздался в ней сонный Костин голос. – Я слушаю! Кто говорит?
– Веня! – сказал Ерофеев.
– Какой ещё Веня?
– Ерофеев, – сказал страдалец. – Ну, тот самый. «Москва – Петушки».
– Серьёзно? – спросил Кузьминский.
– Серьёзнее не бывает.
– Ерофеев?
– Ну да. Ерофеев.
– «Петушки»?
– Ну да. И «Москва»…
– Настоящий?
– Кто?
– Ерофеев.
– Да, конечно. Веничка.
– Ты?
– Я.
– Где ты находишься?
– В Питере.
– А точнее?
– Где-то на Невском.
– До меня доберёшься?
– Не знаю. У меня похмелюга.
– Понятно.
– А в такси доберёшься?
– Наверное. Только денег нет у меня.
– Наскребу. Тут недорого. Близко.
– Так куда мне ехать?
– Ко мне. И немедленно. Адрес есть?
– Есть.
– Ну, значит, шеф довезёт. Дуй по адресу, прямо сюда. Выйдешь из машины вместе с таксистом. Вместе с ним пройдёшь в арку, под вывеску «Парикмахерская», прямо под слог «хер». Зайдёте во двор. Подниметесь по лестнице. Позвоните. Я отдам таксисту деньги. Он уйдёт. А ты останешься у меня. Всё понял?
– Понял.
– Так действуй!
И Веня, окрылённый надеждой на спасение, стал действовать.
Едва он успел махнуть рукой проезжающей мимо машине, как та сразу же притормозила.
– Куда? – спросил, приоткрыв дверцу, шофёр.
– К Косте Кузьминскому, – слабым голосом выдохнул Веня и тут же бухнулся на сиденье рядом с шофёром. – Поскорее. Под слог «хер».
– Знаю Костю, – сказал шофёр.
И машина рванулась с места.
Веня грустно смотрел в окно.
– Ты-то сам кто будешь? – спросил его шофёр.
– Ерофеев я.
– Веня?
– Точно.
– Тот самый? «Москва – Петушки»?
– Тот самый, – сказал Ерофеев.
– Как же, читал! – сказал образованный шофёр. – Хорошо написано. Правильно. Мировая вещь. Наша, российская.
Веня даже не удивился такой своей известности.
– Похмелюга у меня! – грустно произнёс он.
– Сейчас поправим, – бодро сказал шофёр, – полечим.
Он нагнулся, пошарил где-то внизу – и прямо перед глазами Вениными блеснула и рассиялась в свете пебербургского утра полная, ещё запечатанная бутылка водки.
Веня от неожиданности сглотнул слюну.
– Денег нет у меня! – простонал он. – Всё пропил!
– Пей! Дарю! – великодушно сказал шофёр. – За такую хорошую вещь – мой тебе гонорар.
– А дорога? – спросил Веня.
– И за дорогу ничего не надо. Костю я знаю. И с тобой теперь познакомился. Ты откуда в Питере взялся?
– Да из Москвы. По пьянке.
– Понятно.
– Можно выпить прямо сейчас?
– Пей, конечно. Чего ты ждёшь?
Кое-как, потрудившись изрядно, сорвал Веня пробку с бутылки. Приложился к горлышку. Сделал первый глоток. Потом второй. За ним третий.
