– Понимаешь, Веня, по моим сведениям, твоей прозой официальные писатели, особенно либеральные, с широкими взглядами, восхищаются. И так восхищаются, что дальше некуда. Хлебом их не корми, дай о Ерофееве поговорить, какой это яркий талант. Откровенно официальных писак звать к себе я категорически не желаю. Противно. А вот таких, которые и печатаются преспокойно, и в то же время вроде бы и нашими, богемными людьми остаются, то есть как-то умудряются сочетать несочетаемое, позвать бы надо. Хотя бы одного из них. И этого будет вполне достаточно. Хотя бы одного. Но кого?
Костя снова задумался. Потом с хитрецой улыбнулся, мотнул космами и сказал:
– Я знаю, кого позвать. Надо позвать Битова!
Успевший слегка окосеть Веня отмахнулся:
– Зачем? Нам с тобой не нужны здесь никакие писатели. И тем более – официальные. Ишь ты! Их ещё здесь не хватало! Да все они – говно. Полное! Кого ни возьми – говно!
– Ты, Веня, успокойся, – сказал Кузьминский. – Возьми себя в руки. Ты прав, скорее всего. Но – не совсем прав. И ты, наш гость, будучи у нас в Питере, просто обязан хоть кому-нибудь из наших официальных писателей доставить радость. Пусть это будет человек, от заматеревших официальщиков чем-то всё-таки отличающийся, то есть внешне, для маскировки, для отмазки, для страховки, для некоторого удобства житейского, наконец, вроде бы и официально узаконенный, печатающийся, вроде бы и советский – для тех, кто там, наверху, кто всё контролирует, но внутри – совершенно другой, с другими настроениями и взглядами, с другим, разумеется, мировоззрением, словом, не полностью, а так, частично, скрытной частью своей, наш, – ну, если на то уж пошло, то почти наш. Пусть человек такой познакомится, пообщается с тобой. Пусть это будет Битов.
– Пусть! – согласился Веня. – Он хоть и тоже весь из себя разрешённый, давно уже официальный, да всё же, на мой проницательный взгляд, не совсем такой, как те, прочие. В вытрезвители подзалетал. Вознесенскому, поговаривают, по физиономии двинул. С Генрихом Сапгиром поддаёт регулярно. Смогистов поддерживал. Губанова Лёню в прозе своей цитирует. Володю Алейникова гением считает – и, особенно когда крепко выпивши бывает, по всей Москве на всех углах всем об этом только и говорит. Набокова, наконец, уважает.
– И тебя! – напомнил Кузьминский.
– И меня! – согласился Веня.
– Звать его сюда? – спросил Костя.
– Зови! – подытожил Веня.
Костя набрал номер Битова.
– Андрей? Это я, Кузьминский. Слушай, у меня тут Веня Ерофеев сидит. Да, тот самый. «Москва – Петушки». Прямо из Москвы. С похмелюги большой. Приезжай. Привези чего-нибудь выпить. Подлечить человека надо. Заодно познакомишься. Поговоришь. Парень хороший. Ждём!
– Еду! – раздался в трубке взволнованный голос Битова.
Костя положил трубку на рычажки.
– Вот видишь, – сказал он, – едет.
– Пусть едет! – сказал Ерофеев.
И выпил ещё водки.
А Костя сделал ещё несколько звонков. Так, немного. Десятка два-три.
После чего уже окончательно положил телефонную трубку.
И сказал:
– Пожалуй, достаточно!
И налил себе водки. И выпил.
И оба вновь закурили.
И не успела водка иссякнуть, как в дверь квартиры начали звонить.
Костя вначале каждые две-три минуты вставал и открывал дверь, а потом вообще оставил её открытой.
Каждые две-три минуты в Костину комнату входили всё новые и новые люди.
И каждый из них что-нибудь ставил на стол – пару ли бутылок пива, портвейн ли, сухое ли вино, водку ли, – уж кто там что сумел добыть. Но это было какое-никакое, а спиртное.
И каждый из пришедших по очереди подходил к Вене Ерофееву – знакомиться.
И Веня, восседая на старой тахте этаким заезжим шейхом, рассеянно выслушивал каждого – и каждому из петербуржцев милостиво протягивал свою трудовую писательскую руку.
Вскоре в комнату набилось уже столько народу, что не только шагнуть было некуда, но и стоять было негде.
Все благоговейно взирали на Ерофеева.
Батареи принесённых бутылок громоздились на столе и на полу, на подоконнике и по всем углам.
Никто ещё не начинал выпивать.
И тут раздались с лестницы гулкие чьи-то шаги.
– Шаги Командора! – сказал со значением Веня и поднял вверх руку с вытянутым указательным пальцем.
И в комнату, с усилием удерживая на весу четыре авоськи, битком набитые бутылками со спиртным, ввалился Андрей Битов.
Он поставил авоськи с бутылками на пол. Пожал Костину руку. Небрежно кивнул всем собравшимся. Протёр очки. Вгляделся в глубину комнаты. И своим хорошо поставленным голосом спросил – сразу всех:
– Где Венедикт Ерофеев?
– Я Венедикт Ерофеев! – отозвался с тахты Веня.
– Гений! – воскликнул Битов. И бросился к Вене – обниматься и лобызаться. – Ну, спасибо тебе, спасибо!
– За что? – удивился Веня.
– За то, что ты есть на свете! – возвестил торжественно Битов.
Отступив к принесённым авоськам, он нагнулся и не глядя вытащил одну из бутылок. И конечно, была это – водка.
– Гордость русской литературы! – воскликнул Битов. – Я хочу с тобой выпить! Немедленно! Как мечтал я выпить с самим Ерофеевым! И вот – свершилось!
– Ну, – сказал Веня, – можно, конечно, и выпить.
