— Не знаю, милая. Не знаю. — Прижалась губами к чернявой макушке. Говорить о том, что душу терзает, с Русалой я не была готова. Да и не с кем-то либо другим.
И мне самой тоскливо было, к матушкиному плечу головку хотелось прижать. Да забыть о всех горестях хотя бы на мгновение.
— Снеж, а Снеж… — Сново привлекла мое внимание Русала. — Попроси ты Горана отменить свои дурацкие испытание насчет меня. Пожалей, Снеж, я же так старой девой и помру. А мне детишек хочется, хоть реви…
— Я? — изумилась не на шутку, покуда глупость сморозила девчонка не иначе. Глянула в зеленые очи, да только серьезные они, как у одного знакомого волкодака. И вправду брат они и сестра. — Ты чего, Русалка? Я на него глянуть лишний раз боюсь.
— И зря! — встрепенулась девчонка. — Видала бы ты, как он тебя всякий раз взглядом провожает. Мучается он от своей вины. И тебе уступит.
— Так, Русалка, прекращай! — строго отчитала я золовку, выходит что. — И сама подумай, сможешь ты полюбить того, кто твоего брата испугался и оттого замуж не позвал. В жизни-то как бывает, милая, беды пострашнее Горана могут явиться!
— Права ты, Снежа…
Поникала она совсем.
— Выходит, либо я никому настолько не мила, дабы за меня в пасть альфы лезть. Либо все трусы, что остались.
Видеть ее такой тихой и подавленной мне было вново. И чего греха таить, неприятно.
— Хватит киснуть, милая. Все у тебя будет, и муж хороший, и детишек на печке не поместиться. Ты только дождись того самого.
Плакать волчица перестала, да только до самого вечера слова лишнего не сказала и ни одной улыбки не уронила.
Жалко мне ее было, но ничем помочь я не могла.
К вечеру уже собралась с девочками покушать. Но перед этим надобно было Милавку осмотреть. Она дома сейчас отлеживалась. Дорогу я запомнила вроде бы. Девчонка, слава богам, уже лучше себя чувствовала. И глядя на нее, я понимала, что не столько моя магия ее исцеляет, сколько отцовская любовь.
Лишний раз завидовать девочке не стала, попрощалась с ней и Ярополком и давай назад в терем вертаться. Пройдя мимо конюшни, приостановилась, услышав могучий голос альфы.
— Не проверяй мое терпение, Вацлав! И так весь на взводе, будто голым задом на семейство ежей поставили! Чего им на этот раз неймется⁈
— Успокойся, брат. — Привычно спокойно молвил Вацлав, призывая к разуму Горана. — Нерадостно им, что ты Снежу женой сделал да госпожой.
— То есть, когда я ее на алтарном камне своей делал на всеобщее обозрение, им радосно было. А сейчас нет!
— Тише ты! — Вацлав старался сгладить углы, но Горана я уже немного изучила, и, судя по голосу, завелся он не на шутку. — Бабы, работающие в тереме, молву пустили, что ты не на одном ложе со Снежинкой спишь. Да и сам знаешь, тебя не первую весну достают насчет наследников. Если бы Снежинка понесла…
— Ты надо мной шутишь, братец? Аль как? Она от одного моего вида бледнеет, как известь. Как ни подойду, дрожит, словно осенний листок на ветру. Какие, к ядреной бабушке, дети⁈ Аль вы думаете, что если другие за три весны не смогли зачать, то мы с ней сможем!
— Горан, ты хоть попытайся. Хотя бы слухи в корень истребишь. Да и белые успокоятся, если она тяжелой ходить будет.
— Не лезь! — рявкнул привычно альфа. — Не позволю меня учить, что и как делать! На собственном ложе еще! Умники эти и к моему отцу лезли, полюбовниц под него подсунули, и? Сколько невинных душ сгубили этим⁈
— Горан, смуту ведь наведут, старые пройдохи. Не по нраву им, что ты против их воли едешь. А если восстанут?
— Прадед мой умным мужиком был, пару голов на пики нанизал, да на стенах поставил, и все как шелковые вокруг. А они его, суки, еще и Кровавым нарекли. Говорю же, мудрый мужик.
— Шутки шутками, альфа. А если и вправду смута? Ни одного младенца за три весны — это уже грозит гибелью рода.
— Если смута то что делать ты знаешь. За Русалу и Снежинку поклялся мне жизнью. Отведешь куда надо и защитишь.
— Горан, не дело это. Поговори с ней. Объяснись. Пущай понимает, что долг это ее как госпожи — наследника родить. Одно дело, если бы у вас не получалось, но ты же ее даже не коснулся с ночи той.
— Вацлав, не буди во мне зверя на ночь глядя. Займись делами. И так на душе тошно.
— Но, альфа.
— Всё я сказал! Девка отмучилась за чужие грехи. Довольно, в остальном мои это заботы. Ее не трожь!
За дверью что-то скрипнуло, и я тут же быстро отошла. Не дай боги еще за подслушиванием поймают.
Бросилась по улочке к терему быстрым шагом. И сразу в нашу комнату, позабыв и об ужине, и о Марфе с Яриной.
То, что старейшины клана меня не взлюбили, ясно как день, как и то, что из ворожьего клана. А вот то, что они против Горана смуту надумали поднять, плохо. Очень плохо.
Мы же теперь связаны, и, не дай боги, случись что с ним, меня тут на кусочки разорвут. Не щадя.
А у альфы ведь норов крутой, он жить по чьей-то указке не стерпит. Там, глядишь, и вправду кому-то голову с плеч и оторвет.
Война начнется среди своих. А я войны и ворогу своему не желаю. Устала я от крови и звона мечей. Мира хочется, детишек нянчить. По ночам вышивать да старые книги читать. Жить.
