— Не годится покидать нас, — категорически сказал Соловьев.
Это понравилось Макарову. Он солидно прокашлялся, шрам задергался и явственнее обозначился на виске. Затем Макаров с благодарностью посмотрел на атамана и проговорил:
— Я все обдумал. Если поступки срамят, надо, чтобы результаты их тебя оправдали.
— Верно, — буркнул атаман.
Макаров был все понимающей личностью. Он видел Соловьева, как говорится, насквозь. Видел некоторую его растерянность перед надвигающимися крупными событиями — красные вот-вот должны были перейти в решительное наступление. И потому сказал без обиняков:
— Хотите, чтобы принял должность начальника штаба? Что ж, милостивый государь, я согласен.
Это было вечером, а уже на полусвете рябиновой утренней зари они выехали на рекогносцировку подтаежной местности, третьим в их компании был Григорий Носков.
На одной из полян потревожили рябчиков. Часто хлопая сильными крыльями, птицы уходили в просветы между деревьями. Они не отлетали далеко, а отвесно падали в лесную чащу тут же, на виду.
У говорливого таежного ручья, треща валежником, пробежал дикий козел. Он был непуганым — даже не посмотрел на людей, приблизившихся к нему на несколько десятков шагов.
— Природа завидная, батенька мой, — восторженно протянул Макаров.
Иван заулыбался. Да, он любил эту землю, и должен понять поручик, что оставить ее Соловьев не может. Это все равно, что оставить в беде родную мать. А подтайга здесь и в самом деле несказанно хороша!
Наконец выехали в золотую степь. Над нею ослепительно переливалось высокое солнце, травы успели прогреться и источали тончайший, хорошо знакомый с детства запах. Он напоминал Ивану церковные воскурения, что-то было в нем от струйно дымящегося ладана, да и сама степь казалась огромным, распахнутым во всю ширь храмом, в котором хотелось думать о значительном и бессмертном.
Прямо перед ними под глубоким небом оранжево светилась саблевидная излучина реки. На другом берегу ее за шеренгою молодых елей и буграми курганов тянулся инородческий улус. Он казался всеми покинутым: не было видно ни людей, ни скотины. Нигде не курился дымок, хотя хакасы по обычаю встают поздно и именно в это время должны готовить себе пищу. Не слышалось и суматошного собачьего лая, этого первого верного признака инородческого жилья.
Но всадники не удивились запустению и мертвой тишине улуса. Они, в том числе и Макаров, знали, что на пастбищах сейчас идет окот овец, и все от мала до велика там, у народившихся ягнят. Даже самые известные баи, чье богатство было прямо-таки сказочным, не занимались ничем в эту пору, кроме пастьбы молодняка. Они брали в руки хворостинки и на многие дни и недели уходили в степь к ягнятам.
Тем не менее, всадники из-за ворковавшей на перекатах реки долго наблюдали за улусом. И лишь когда окончательно убедились, что подвоха здесь быть не должно, стали высматривать брод. Его обнаружили неподалеку по не успевшим просохнуть следам от телеги на этом берегу реки: кто-то недавно ехал в тайгу.
Молча, зыркая по сторонам, свернули в раскаленную зноем улицу. Было безветренно, и густая пыль, поднятая лошадиными копытами, тут же тяжело садилась на придорожную мураву.
— Гляди-ко! — остановил коня Григорий.
На глинистой завалинке одного из домов голова к голове томились на солнце два старых хакаса, они были в подшитых кожею разбитых валенках и в нагольных полушубках. Услышав конский топот, старики разом приподнялись на локтях, затем спустили с завалинки короткие ноги и, трубочкою раскрыв беззубые рты, стали наблюдать за всадниками.
Долго не раздумывая, Иван направил коня к ним. Старики не шелохнулись при его приближении, нисколько не удивились ему, не обрадовались и не огорчились — видно, всего повидали на своем веку. Иван спросил их, черешком плетки показывая на перекошенную, неплотно прилегавшую к косякам дверь дома:
— Кто есть?
Старики запереглядывались, они не поняли его. Один из них, тот, что повыше и похудее — кожа да кости — нерешительно, словно примериваясь, сказал:
— Вина нету. Арьяна бог миловал.
— Не о том спрашиваю, дед! — нетерпеливо оборвал его Соловьев. — Кто, говорю, есть?
— Вина нету. Обоз большой был, все попил. Где арьян взять?
Айраном, или арьяном, зовут у хакасов по-особому сброженное молоко, утоляющее не только жажду, но, в известной степени, и голод. Иван любил освежиться айраном, когда наездами бывал у инородцев. А бывать прежде в улусах случалось: у отца терялись то овечки, то корова, приходилось носиться по степи, искать.
Старики опять переглянулись, как бы договариваясь, что не отступят от сказанного, затем высокий не спеша поднялся, потирая выступы коленей, и вразвалку пошел в дом. В руках и в карманах его полушубка ничего не было. Он быстро заговорил со своим сверстником, невозмутимо сидевшим все в той же позе, сперва по-хакасски, затем сказал ему на ломаном русском языке:
— Зачем сидим? Кого ждем? — и сердито сплюнул через пеньки искрошенных зубов.
