Макаров ничего не сказал, лишь щелкнул каблуками и ушел спать. Из его комнаты долго доносилось поскрипывание топчана. Знать, не по душе был поручику своевольный характер Соловьева.
Сашка сообщил атаману, что в районе рудников снуют красноармейские разъезды, они углубляются и в горную тайгу. Видел их Сашка и даже чуть не нарвался на один из них. Скорее всего ждут тот самый отряд, который уже соединился с Соловьевым.
Часто загребая короткими кривыми ногами, на поляну выкатился старый Мурташка. Он явился на стан без приглашения и без уговоров, без притеснений и даже без ружья, с которым, как известно, никогда не расставался. Один кожаный мешок принес Мурташка, а в мешке были соболиные и беличьи шкурки, и еще богатая шкура рыси, серебряная, с желтыми подпалинами.
— Тебе, парень, — сказал Соловьеву, не выпуская, однако, мешка из рук.
Иван обрадовался подарку, как мальчишка. С почетом усадил Мурташку за стол, велел налить ему чашку чая из скромных запасов Насти. Но Мурташка откладывал чай на потом, ему не терпелось высказать атаману все, ради чего он пришел. Узкие глаза охотника растерянно бегали по сторонам, лоб собирался в морщинки.
— Плохо, парень, — заговорил он тихим гортанным голосом. — Хочешь, меня стреляй, других стариков стреляй. Молодых не трогай, молодому жить надо, тах-тах.
Соловьев размышлял о мехах — хороша пушнинка, черт возьми! — и до него не сразу дошел смысл Мурташкиных слов. Затем Иван сосредоточился на сбивчивой речи охотника и понемногу начал понимать, что произошло какое-то недоразумение, кто-то кого-то убил.
Мурташка продолжал:
— Ай-ай-ай! Красные уехали, парень!
— Куда уехали?
— Тах-тах. Ты знаешь, куда. О, пожалуйста! Баба плакать будет.
В конце концов выяснилось, что неподалеку от Копьевой, в селе Черемшино, бандиты (именно так и сказал Мурташка) сожгли дом, в котором ночевали милиционеры. Погибло больше двадцати человек, в том числе и ребятишки. В другом конце степи убит пастух, а в табуне взят один лишь жеребенок, которого бандиты тут же сварили и съели — видно, много их было. А вчера чебаковские мужики заехали попоить коней на брошенный чабанский стан, так из колодца вытащили трех убитых, там и похоронили.
В штабную комнату вошел Макаров, полушубок внакидку, на висках частые и крупные зерна испарины — у него начался приступ малярии. Не обратив внимания на Мурташку, он сказал:
— Мало патронов.
Мурташка вскочил, сердито заозирался:
— Зачем стреляешь, пустая кишка? Плохой человек, совсем.
Макаров удивленно посмотрел на него:
— Что с ним? — и, постукивая зубами, плотнее запахнул обвисшие полы полушубка.
— Поди разберись, — ответил Соловьев. — Сызнова убийство.
— Ты убил, парень! — негодующе крикнул Мурташка.
Слухи о гуляющих по степи бандах приносили Соловьеву и разведчики, которых он по-прежнему рассылал повсюду.
Разведчики все чаще называли имена главарей мелких шаек Сильвестра Астанаева, Ильи Шадрина по кличке Матыга и других. Новой власти досаждали они изрядно, но больше занимались грабежами и воровством, убивали только в крайних случаях. И вот по всему краю прокатилась волна убийств, причем во многом бессмысленных. Это нет-нет да и заставляло Ивана подумывать о причастности к расправам братьев Кулаковых. Братья не зимовали с Соловьевым в Белогорье, никто не видел их зимою и дома, в Чебаках, они ездили по гостям, пили и ели, дневали и ночевали где придется, похвалялись своим независимым нравом, посмеивались над нерешительностью Соловьева и звали хакасов убивать русских. Впрочем, для Соловьева они все-таки делали исключение: этот, говорили они, хоть и казак, хоть и не богатырь, а идет тоже за отделение от России всей Южной Сибири. Тут была явная неправда, и Кулаковы это знали: Иван вполне удовлетворился бы Озерной, Думой и междуречьем Июсов, остальное его не касалось.
Атаман ждал вестей от братьев еще с начала весны, со дня своего возвращения в чебаковскую тайгу. Но след их был потерян, никто из соловьевцев не встречал Кулаковых. И вот последние события наводили Соловьева на мысль, что Кулаковы где-то рядом и что они отнюдь не пребывают в бездействии. И в самом деле, это было бы непохоже на них, если бы они жили мирно, со всеми в ладу. Никита мог убить кого угодно, даже без какой-нибудь основательной причины. Зная его вспыльчивость и вероломство, Соловьев сам побаивался старшего Кулакова, был с ним все время начеку, не доверял ему. Если Никита зверски убил ни в чем не повинного немца, то что ему помешает расправиться с русским Соловьевым? Совесть? А была ли она у самодовольного, злобного человека, к тому же бесстрашного, любившего постоянно играть в прятки со смертью? И разве не захотел бы Никита захватить главенство в соловьевском отряде?
— За соболей дадут денег, — говорил Мурташка. — Бери соболей и убирайся. Пожалуйста.
— О чем он? — спросил скорчившийся от озноба Макаров.
— О соболях, — неопределенно улыбнулся Иван. Он не хотел, чтобы поручик вмешивался в их отношения с Мурташкой — подарок-то привез охотник одному Ивану — и сказал строго, стремясь закончить объяснение:
— Значит, договорились.
