— Рассчитываешь на доброту большевичков? — резко повернулся в седле Макаров, его лицо стало суровым, шрам задергался и потемнел. Он почувствовал в Григории противника своего плана. Пусть, может быть, и не совсем сознательно, но Григорий пытается морально разоружить Соловьева. Не хочет лишней крови? Так она непременно прольется в зарешеченных подвалах ГПУ, когда чекисты поставят к стенке соловьевскую голодраную вольницу. Нельзя добровольно отдавать себя в их руки, нужно огрызаться огнем и мечом и ждать перемен, а перемены не за горами. Советам не справиться с всероссийским голодом и разрухою. Если бы Макаров не верил в это, он ушел бы в Монголию вместе с Нелюбовым.
— Избави вас бог брать у народа бесплатно хоть что-нибудь, — наставительно говорил поручик. — Нельзя сердить народ. Пусть сердят его красные.
— Но где у нас деньги? Где золото? — нервно спросил Иван. — Ни хрена нету.
— Есть все. Где? У полномочных представителей власти.
— А ведь и то верно, — сказал атаман.
— Так тебе и раскошелятся. Нате, мол, — мрачно заметил Григорий. — Ничего не выйдет у вас. Не таки эти представители.
Макаров снова круто повернулся к Григорию:
— Почему «у вас»? А ты?
— Я сбоку припека. Я более не хочу насильства! Хватит!
— Ладно, — сдержанно сказал Соловьев. — Поживем — увидим.
Вокруг них нудно звенели пауты, Григорий с силой прихлопнул одного на потной шее коня. И вдруг Григория взяла за сердце лютая тоска, ему захотелось домой, поскорее к жене, к станичникам. Да, видно, не простит ему комбат самовольной отлучки в банду, ничем ее не оправдаешь и не объяснишь. А оставаться в банде — значит грабить и убивать и в конце концов потонуть в крови.
— Как у власти возьмешь деньги? — возвращаясь к прежнему разговору, спросил Григорий.
— А так, батенька мой. Почему, скажем, не перехватить почту? Почему не пощупать процветающую на паях кооперацию? — повысил голос Макаров.
— Разбой. Опять же кровь, — пробормотал Григорий. Так вон куда поворачивает твоя дорожка, енисейский казак Носков. Отроду ты не брал чужого, совесть тебе того не позволяла, неужто же она позволит теперь?
— Мне все равно, как это называется! — почти на крике сказал Макаров. — А разве не разбой, когда у меня большевики забрали все! Я разом лишился крова, семьи, куска хлеба!
Григорий неприязненно подумал о Макарове, что такой человек страшен, он не остановится на полпути, он потерял слишком много, чтобы примириться с большевиками. Макаров использует любую возможность сполна отомстить своим обидчикам. А он, Григорий, как он очутился в одной компании с офицером? Струсил, что убьют? Может, и так. Но нужно уходить отсюда, уходить поскорее. Ну их!..
Соловьев поддержал поручика:
— Что ж! Мужиков дразнить нельзя, власть — дело другое. Сама виновата, что круто взяла.
В белых глазах Ивана метнулся недобрый огонь. Атаман понимал, что назад ему уже нет пути, что накрепко повязан он одной веревочкой с Макаровым.
— Чтоб не считали нас разбойниками, — понизил голос поручик, — нужна популярная идея. Чего мы, например, добиваемся?
— Полной как есть свободы! — воскликнул Соловьев.
— Кому?
— Простому люду. Которым, значит…
— Правильно, батенька мой. Мы хотим, чтоб мужик жил безо всяких утеснений.
— Не получится! — убежденно сказал Григорий. — Прощения просим!..
— Мы поглядим, — принялся за ногти Соловьев.
Макаров заговорил о формирующемся отряде. Для эскадрона он, конечно, маловат, главное — мало шашек. Но это и не рота, и не батальон.
— Может, назвать конно-горным отрядом? Партизанским отрядом? Нужно свое знамя. Своя печать. А тебе, Иван Николаевич, дадим большие права. Будешь ты у нас командующим фронтом, — с некоторой торжественностью сказал поручик. — И чин нужно определить возможно повыше.
Макаров сейчас как бы читал тайные мысли Соловьева. Давно уже решил для себя Иван, что не годится ему далее ходить в унтерах, не всяк ведь пойдет за унтером. А командующему и уважения больше, и веры больше. В этой-то должности можно заваривать крутую кашу!
Но, планируя военные операции, Соловьев серьезно побаивался за судьбу своих престарелых родителей. Отца и мать могли взять заложниками, тогда положение Соловьева неизмеримо осложнится.
Он послал в Сютик пять человек с приказом скакать без остановок и быть с родителями на стане не позднее, чем через трое суток. Торопиться у Ивана были все основания: налет на чебаковский обоз мог произойти уже завтра.
В отсутствие атамана приехал из разведки Сашка Соловьенок. В подарок Соловьеву он привез старый медный умывальник и выпевшую себя гармошку, и еще пыльный тюк белого в зеленую полосочку ситца — все, что нахватал за дни своей поездки по рудникам.
Настя наложила руку на привезенную мануфактуру. Но Иван распорядился пустить ситец на бинты: будут бои — будут раненые. За гармошку Иван поблагодарил особо и опробовал ее тут же. Ноги у мужиков так и просились в пляс.
Однако эта забава вызвала неудовольствие у Макарова. Он наставнически шепнул атаману:
— Береги честь, Иван Николаевич.
— Такого больше полюбят, — возразил Соловьев. — Честь честью, а дело делом.
— Ты командующий!
— И чо?
