Когда всадники, не найдя брода, пустили коней вплавь и, преодолев течение, переправились через реку, в Копьевой глухо ударил выстрел, а следом за ним протрещал, как хворост в костре, нестройный залп. Это перепуганные дружинники, придя в себя, запоздало стращали банду. Сейчас они, конечно же, выставят вокруг деревни тайные караулы, а преследовать Соловьева ночью все же не решатся — они уже догадались, что Мирген не один.
«Вот и все! — думал Иван. — Теперь все!»
Стрельба в селе подстегнула Ивана и его спутников. Они принялись нахлестывать плетками и шпорить коней, как бы стремясь во что бы то ни стало опередить друг друга. Скачка прекратилась лишь тогда, когда, пронесясь по извилистому, выкошенному в низине логу, всадники углубились в сырой от росы сосновый лес. Это было подножие горы Верхней, остроголовой, самой высокой в этом крае. С нее открывался вид на десятки километров вокруг, лучшего места для наблюдения за всхолмленной Прииюсской степью нельзя придумать.
С небольшой площадки из зарослей можжевельника и малины, приложив ладонь козырьком, Иван наблюдал за ощетинившейся тополями поймой реки и за всей прилегающей к ней степью с рядами скошенной травы, с копнами и стогами свежего сена.
Был ранний час, когда тьма боролась со светом. Сумрак становился жиже и рассеивался на открытых пастбищах и лугах. Солнце должно было вот-вот взойти, а лунная коврига все еще посвечивала спокойным голубым светом. Удостоверившись, что преследователей нигде нет, Иван сказал, что нужно бы разложить дымокур от гнуса. Он не привлечет чье-то внимание, так как в эту пору сенокоса луга были повиты дымом.
Иван сразу определил, что жить здесь им будет удобно. Ни пешему, ни конному нельзя и пытаться незаметно приблизиться к горе. Для начала решили построить на открытой площадке шалаш, а к осени выкопать землянку. Пока Мирген и Казан ломали для шалаша молодые сосенки, рыскавший глазами Иван увидел невдалеке стадо и принялся пристально разглядывать его. Это был сплошь молодняк — бычки и по первому году телята — здесь же были и овцы. Но стадо пас мужчина, совсем не похожий на отца: меньше ростом и одет он был в какую-то невообразимую хламиду с длинными рукавами и оборванными полами.
Стадо текло из Сютика. Значит, отец Ивана пас в селе другой, дойный гурт или вообще жил не здесь — в Сютике, об этом хорошо знал Иван, у отца не было ни дружков, ни знакомых. Уж скорее казак Николай Семенович вернулся бы в Озерную, что ни говори, а там он свой человек. Что же касается прежних его загулов и пьяных драк, то о них в станице давно позабыли, в памяти людской их потеснили кровавые события гражданской войны.
Иван приметил, как берегом спокойно проехали два всадника, их сопровождала пестрая дворняжка, она то забегала вперед и поджидала их, то отставала и затем догоняла крупными прыжками — ее короткоухая голова выныривала из прибрежной осоки. Эти двое ехали на покосы — в мешках, лежавших поперек седел, везли харч.
И вспомнилось Ивану, как на Теплой речке он слушал кукушку. Сперва она куковала редко, затем заторопилась и отчаянно зачастила и вдруг смолкла. Некоторое время Иван ждал ее голос и, не дождавшись, как в детстве, загадал, сколько осталось ему жить.
Кукушка, словно услышав Ивана, сразу же отозвалась. Он стал считать ее кукования, считал с волнением, боясь, что она скоро умолкнет:
— Пять… Двенадцать… Двадцать…
— Давай, давай, милая! — подбадривал он вещую птицу. — Мы еще поживем!
Это было всего месяц назад. Иван решил тогда, что и двадцати лет жизни впереди с него хватит. Ему будет пятьдесят.
Вспомнил Иван о кукушке и тяжело вздохнул. А вдали из-под берега показалась и стала вытягиваться меж берез и медленно растекаться по лугу отара пестрых овец. Отара тоже двигалась от села прямиком сюда, к приметной отовсюду горе, и вел ее сутулый чабан в рыжем зипуне и в надвинутом на лоб картузе. Далеко был Иван от отары, а оценил в чабане каждую малость, а чего не разглядел, то дорисовало его воображение. Это был, конечно же, Николай Семенович, его родной отец, все в нем было бесконечно дорого Ивану: и его грузная походка, и размашистые взмахи бичом, и угрожающая поза, когда он, вскинув руки, заворачивал хлынувших в сторону реки овец.
Иваново сердце обуяла шальная радость, тут же перешедшая в боль. Даже отца не можешь встретить, как другие, в открытую. А встретишь — что толку в мимолетном свидании: не успеешь и поговорить.
«Нет, погодите, вы еще узнаете меня!» — думал он с озлоблением.
Из взъерошенных кустов, чуть припадая на ногу, показалась мать. Все в том же заношенном платке, она стала еще меньше ростом. Что ж, горе, оно всегда давит, оно нещадно прижимает людей к земле, пока не вгонит в саму землю.
Теплая, как погожий летний день, волна нежности залила очерствевшую душу Ивана, ему, будто в детстве, захотелось плакать, и тогда он, путаясь в сбруе, наспех взнуздал и оседлал коня и, не думая о предосторожности и рискуя сломить себе голову, галопом помчался вниз. Даже сама смерть не пугала его сейчас.
