Но не этот клад привлекал Соловьева, хотя он никогда не отказался бы от золота, а его заинтересовали приисковые рабочие, оставшиеся в горах без крова и куска хлеба. В гражданскую все производство было порушено, хозяева, каждый в свой черед, дали тягу. Попытки новой власти как-то наладить добычу золота пока не приносят успеха. А сотни и тысячи людей каждодневно голодают, особенно трудно живут забитые хакасы. Если русские еще что-то сажают в огородах, видя в этом немалую пользу для себя, то инородцы, извечные скотоводы, оторвавшись от своих степных родов, стали вести нищее существование. Они ходили от прииска к прииску, от двора ко двору, предлагая свои истосковавшиеся по работе руки, но их руки сейчас никому не были нужны. Казан так и сказал:
— Зови их. Они твои.
Это была, как показалось Соловьеву, верная и спасительная мысль. Он даст людям желаемый кусок хлеба — Иван знает, где взять хлеб, — и люди грудью встанут на его защиту. Вот тогда-то с ним волей-неволей станут считаться и пойдут на переговоры. Никому ведь не нужно без толку проливать лишнюю кровь, и так ее пролито целое море. Тогда-то он и сумеет выговорить себе полную свободу.
Так думал Иван, прощаясь со своим уже обжитым станом на горе Верхней. Расставшись с Николаем Семеновичем еще до наступления рассвета, он со своими спутниками выехал по пахнущему полынью логу в укрытую многослойным туманом пойму реки. Они остановили коней, молча послушали тихий плеск волн внизу и повернули не в сторону Сютика и Озерной, как хотелось бы Ивану — места-то родные, — а переправились через реку на том же просторном плесе, что и в прошлый раз, после того случая в Копьевой.
Плыли голышом по ходкому стрежню реки, ухватившись за конские гривы. А когда, подрагивая телом и звонко постукивая зубами от нестерпимого холода, быстро оделись и поднялись на обрывистый в этом изгибе реки берег, им открылись лобастые, выжженные солнцем горы, что бестолково наползали друг на друга, а далее в смутной расплывчатой дымке предрассветья таинственно чернела еловая да лиственничная тайга, подбитая в низинах приземистыми, кудрявыми березняками. Туда, к кипящим травам и таежным марям, к бескрайнему лесному царству, вели проворные змейки речушек, укрытых говорливыми камышами да осокой.
Вспугивая степных зверьков и птиц, напрямик, не придерживаясь ни торных дорог, ни извилистых тропок, ехали три молчаливых всадника. Они ехали сквозняком, не останавливаясь, мимо неспешно начинавших работу мирных косарей, и те провожали их долгими, удивленными и вопрошающими взглядами, решая для себя, кто же они, выскользнувшие из ночи люди, куда и зачем едут.
На поросшей пахучим разнотравьем поляне, ослепительно пестрой от белых, голубых и розовых цветов, у подножия островерхой горы Азырхая, грозной и диковатой, среди кряжистых лиственниц приютилась украшенная деревянной резьбой по наличникам, просторная, с крыльцом на юг охотничья избушка. Рубленная местными умельцами в паз из толстых ошкуренных бревен, она, несмотря на свой уже почтенный возраст — ей было около двадцати лет, — стояла на листвяжных чурках крепко, осанисто, точь-в-точь дородная, знающая себе цену баба. Правда, с некоторых пор она была не так уж и разборчива: привечала всех, кто приходил к ней случайно и не случайно, а когда-то здесь бывали птицы высокого полета — одни избранные друзья и солидные деловые гости Константина Иваницкого. Известный золотопромышленник умел отдыхать, любил охотиться. По первоначальному замыслу эта избушка и должна была служить ему во все время охоты, но вскоре в его таежные поездки встряли жадные до острых впечатлений дамы, мало-помалу они завели здесь свои, бабьи порядки, стали устраивать частые многолюдные празднества, пикники, и тогда избушка снаружи и внутри обвешивалась штучными заграничными ружьями и внушительными патронташами.
Много удивительных перемен случилось с тех пор в Прииюсской тайге. Через нее, продираясь сквозь трухлявые, обомшелые завалы, проходили и лихие красные партизаны, и потерявшие надежду колчаковцы, и недоверчивые бандиты, и всякие уголовники из ближних и дальних подтаежных сел. Тайга теперь пугала людей, в нее шли неохотно и углублялись не далее двух-трех верст Может, поэтому и уцелела вызывавшая всеобщую зависть охотничья избушка Иваницкого, где нашел себе приют Иван Соловьев со своими спутниками.
Дорога, которая наконец привела их сюда, тянулась берегом Черного Июса, по жесткой кошенине и разбросанному по ней мелкому кустарнику, затем по узким полоскам некоси, а там, где она мельчала и вдруг упиралась в голые холмы, приходилось с трудом карабкаться по их крутым и скользким склонам, что утомило и лошадей, и всадников. Скорый на ногу Гнедко запарил спиной и уже не просил у хозяина повод, шел, то и дело спотыкаясь, скребясь неподкованными копытами по обнаженному камню. Иногда попадались округлые ржавые болотца, их объезжали след в след по еле приметным маральим тропам.
Казан, жалеючи своего старого, мосластого, со сбитой спиной коня, шажком ехал впереди Соловьева и уныло, с тоской протягивал:
