Рикмен не понял, то ли он про виски, то ли про встречу с инспектором, отставленным от ведения дела об убийстве.
— Сижу на таблетках, — пояснил Фостер, поглаживая горло. — Но все равно мужчине необходимо чем-то смазывать горло.
Рикмен пододвинул кресло и тяжело осел в него, не снимая пальто. До сих пор он не понимал, насколько устал. Он не думал, что сможет спать, но и не был расположен заполнять тишину дружеской болтовней.
— Ли, я признателен, что ты заехал, но если есть какое-то дело, может, мы к нему перейдем?
— Включи мобильник, — попросил Фостер.
— Что?
— Я принял звонок на твой служебный где-то с час назад. Оператор не врубился и переключил его на твой аппарат.
— Дальше что?
Фостер посмотрел на часы:
— Он должен звонить с минуты на минуту.
— Он?
— Ты включишь эту хрень или нет?
Заинтригованный Рикмен выполнил просьбу. Он был признателен другу за то, что ему есть чем заполнить мучительную пустоту.
— Доволен? Ну а теперь объясни.
— Звонивший сказал, что у него есть информация по убийствам.
— Ну и?
— Ну и ничего. Ни с кем не хочет говорить, кроме тебя.
— Хоть что-нибудь скажи, Ли. Он молодой? Старый? Англичанин? Иностранец?
— Определенно иностранец. Возможно, палестинец. Или иракец. — Он пожал плечами. — Все эти орлы с полотенцами на головах на мой слух говорят одинаково.
Рикмен вдруг вспылил:
— Господь всемогущий! Фостер, ты что, кроме этого ничего не понял?
Фостер не ответил.
Рикмен поставил стакан и попытался обуздать свое раздражение. Ему хотелось кого-нибудь ударить, причинить боль, но он не может вымещать зло на Фостере. Он не должен становиться таким, как его отец. Рикмен полжизни потратил на борьбу с наследственным демоном отцовского нрава. И сейчас нельзя ему уступать.
— Ты дал этому человеку мой номер? — Ему казалось, что голос звучит как обычно.
Фостер кивнул:
— Я велел ему звонить после одиннадцати. Посчитал, что смогу разыскать тебя к этому времени.
Рикмен не стал говорить Фостеру, что был близок к тому, чтобы совсем не возвращаться домой. Дом принадлежал Грейс, и, куда ни глянь, все хранило память о ее детстве и юности. И о трех годах их совместной жизни. Как же он мог находиться здесь без нее?
— Этот звонивший… Он назвался?
— Нет. Я бы сказал, осторожный тип.
Рикмен сверился с часами. Одиннадцать десять. Может, человек уже звонил и решил, что больше не стоит, когда телефон Рикмена был отключен? Он уже подумывал приняться за выпивку и продолжить свой путь к забвению, когда телефон ожил.
— Вы инспектор-детектив Рикмен? — Мужчина не поздоровался.
«Судя по акценту, возможно, иранец», — подумал Рикмен.
— Я инспектор Рикмен, — подтвердил он. — А вы не хотите представиться?
— Нет. Пока. У меня есть информация.
— Что за информация?
— Не по телефону. При встрече.
— Хорошо. — Рикмен полез в карман за блокнотом и ручкой. — Где?
— Дувр.
— Дувр? — Сидевший напротив него Фостер вопросительно поднял брови. — Дувр в шести часах езды отсюда. Ради чего я должен отмахать шесть часов, чтобы встретиться с кем-то, кто не хочет ни назваться, ни объяснить, что за информацию он мне предлагает?
Мужчина нервно кашлянул:
— Очень опасно для меня. — Рикмен будто увидел, как он прикрывает трубку рукой. — Я знаю, почему те люди умирали.
— Какие люди?
— Сами знаете какие.
— Вам придется рассказать мне чуть побольше.
— Нет. Откуда мне знать, что вы и есть инспектор Рикмен? Я должен вас видеть. Или вы приедете, или я кладу трубку, и вы меня больше не услышите.
— Хорошо, — успокоил его Рикмен. — Хорошо. — Ему ничего не оставалось делать. — Где в Дувре?
Он сделал несколько записей и закончил разговор.
— Ну? — спросил Фостер. — Как ты его узнаешь? Голубая гвоздика в петлице или что?
Рикмен посмотрел на него с иронией:
— Сказал, что сам меня узнает.
— Спасибо телевидению. Ну и что, поедешь?
— Да, — ответил Рикмен. — Я думаю, он не врет. Несмотря на разыгранную мелодраму, мне кажется, он что-то знает.
— Будем надеяться, а? — сказал Фостер. — Будем надеяться ради нас всех.
Проливной дождь и порывистый ветер затрудняли движение. Рикмен даже радовался, что ему приходится внимательно следить за дорогой: музыка его нервировала, а голоса знаменитостей на Радио-4 действовали усыпляюще. Он чувствовал себя изолированным от остального мира в теплом салоне машины, а темнота и дождь только усиливали это ощущение.
Бензоколонки на магистрали были безлюдны и излишне ярко освещены, закрыты почти все магазины и рестораны. В тех, что были открыты, немногочисленные посетители выбирали столики подальше от остальных, они слонялись по огромным фойе, заказывали кофе покрепче и сладкие закуски. В проносившихся мимо автомобилях люди ехали парами, семейными группами, молодежь — компаниями по три-четыре человека. Ехавший в одиночку Рикмен казался среди них белой вороной.
