– Пусть еще поспит. Я пока не готова к торжественной встрече.
Светка стала собирать на стол. Она прошла на кухню помочь ей, но когда парни отправились в магазин за вином, все-таки заглянула в спальню. Он лежал одетый поверх одеяла, свернувшись калачиком, маленький, как ребенок, оставляя кровать почти свободной. Первое, что отметила, – миниатюрность и длинные девчоночьи ресницы. Такие ресницы обязательно должны оттенять голубые глаза. Догадку можно было проверить, спросив у Светки, но интереснее все-таки подождать и убедиться самой.
Она угадала: больше чем просто голубые – по-настоящему синие.
Из спальни вышел непричесанный, с помятым лицом, и сразу же направился к столу, но, увидев ее, засмущался и прошмыгнул в сторону ванной. Долго не выходил. Рюмки были наполнены. Получалось, что знатный гость заставляет себя ждать. Валерка, извиняясь, улыбался и молча разводил руки, но все-таки не выдержал и пошел поторопить. Возвратился, ухмыляясь под нос, но комментировать ничего не стал. Молчание за столом уже начинало сгущаться. Будь она хозяйкой, давно бы приказала начинать. У Светки характер намного мягче. Или мудрее…
Поэт появился выбритым, с гладко зализанными волосами, рубашка была в мокрых пятнах, видимо, старался разгладить и ее.
Они сидели напротив, так что подглядывать не было нужды – весь на виду. Она сразу отметила напряженную, несколько навязчивую скромность, через которую прорывались замашки человека, привыкшего находиться в центре внимания. Его короткие, но красноречивые взгляды в свою сторону тоже отметила, казалось бы, и привыкла к подобному, давно пресытилась, а тут вроде как и волнение шевельнулось. Специально для новой гостьи повторили тост за выход к широкому читателю долгожданной книги. Поэт стал извиняться, что не оставил для нее подарочного экземпляра.
– Тогда читай для нее, – резонно рассудила Светка. – Мы тоже с удовольствием послушаем.
Присоединяясь к просьбе хозяйки, она одобряюще улыбнулась.
Он не ломался. Читал стоя, как школьник, торжественным голосом. Получалось очень трогательно и беззащитно. Сама она обычно мямлила, как бы стесняясь своих стихов. Но у нее совсем другое, потаенное, они и писались-то не для чтения вслух, а в его стихах нормальные общечеловеческие боли и радости, стесняться которых нет нужды. От стихов веяло свежестью. И все же ей чего-то не хватало. Может, ощущения полной откровенности? На третьем или четвертом стихотворении она перестала улавливать смысл, наслаждаясь музыкой хорошо расставленных слов, лишь изредка отмечая неожиданную рифму или яркий образ, а когда он прикрыл глаза, перестала воспринимать и слова, завистливо любуясь его ресницами.
– Ладно, хорошего понемногу, – сказал он и, уже сидя, добавил: – Как писал Сергей Александрович Есенин: «Вы, конечно, народ хороший, хоть метелью вас крой, хоть порошей. Одним словом, миляги! Не дадите ли ковшик браги?»
Дали, куда ж деваться. И себе налили. Потом еще и еще.
Она заметила, что Поэт опьянел, когда тот потребовал, чтобы Валерка спел его песню, слишком бесцеремонной показалась просьба. Еще неприличнее повел себя, услышав песню на чужие стихи. Перебил, не дав допеть, и заявил, что все это чушь собачья, а у него имеется почти о том же, но гораздо лучше. Вскочил со стула, начал читать, но сбился уже на второй строфе. Стал требовать подсказки: сначала у Светки, потом у Валерки, даже Костю спросил. Обиделся, что никто не знает его стихов. Попробовал начать сначала, но снова сбился. Потом сел, бормоча под нос обрывки строчек, перемежая их неопрятными матерками. И тогда поднялся Костя:
– Слушай, друг, давай поаккуратнее, девушки за столом.
Видно было, что парень еле сдерживает себя. Валерка, знавший характеры и того и другого, громко ударил по струнам и предложил выпить. Светка подсказала тост:
– За настоящую поэзию!
Хозяйка самоотверженно сглаживала углы, стлала соломку, но поди угадай логику пьяного. Сначала извлек из недр памяти два стихотворения Тютчева и прочел без запинки. Разомлел, разулыбался. Потом, видимо, вспомнил Светкины восторги об удивительных стихах ее школьной подруги, потребовал:
– А теперь пусть наша прекрасная гостья удивит настоящей женской лирикой.
Не заметив издевки в его тоне, все начали уговаривать ее, особенно мило упрашивал Костя.
– Не хочу, – отмахнулась она, как можно равнодушнее, хотя на языке вертелось: «Боюсь, что кое-кто расстроится».
– И правильно делаешь, – отечески похвалил Поэт. – Стихи не бабье занятие. Баба вообще не приспособлена для творчества.
– А как же Цветаева? – не сдержала удивления Светка.
– Марину я уважаю, у нее мужская хватка, но это исключение из правил.
– И Ахматова исключение?
– Горенко, что ли? Давайте сначала выпьем, а потом я объясню, зачем она учила женщин говорить.
Последняя рюмка была совсем лишней, впрочем, и предпоследняя – тоже. Язык его почти не слушался. Об Ахматовой он успел забыть.
– Баба пополняет интеллект через письку. Этим же некрасивым местом она добывает входной билет в литературу. А дальше что? Дальше…
Костя поднялся с табуретки и пошел на него.
– Я тебя предупреждал.
