Когда ехали в метро, она уже догадывалась, что этим не кончится. Боясь ее потерять, он не отставал ни на шаг и в переходах, и на эскалаторе, и на вокзале.
Ближайший поезд уходил через три часа. Билеты были только в купе. Она с тоской подумала, что у него не хватит денег и придется искать в городе; не в том он состоянии, чтобы ехать зайцем, да и ездил ли когда. Но опасалась напрасно, денег хватило. Более того, он попросил два билета. Говорил он тихо, приблизив лицо к самому окошку кассы, но она расслышала. Однако ей-то он ничего не сказал. Только очень уж торопливо спрятал билеты в карман.
Проводы затягивались. И она вроде как смирилась даже с тем, что без ее согласия он решил, будто полузнакомая женщина бросит все свои дела и поедет сопровождать «их высочество». Поводов для подобной наглости она вроде бы не давала. Следовало бы оскорбиться. Но вместо воспаленной и привычной независимости ее обуяла расслабленная покорность, причем покорность не человеку, а обстоятельствам. Ничего ее не удерживало, кроме непонятно откуда свалившегося чувства ответственности за этого трусливо озирающегося мужичонку. Не утерпела, спросила:
– Почему вы купили два билета?
– Не знаю. Нечаянно получилось. Оговорился.
– Странная оговорка.
– Я просто подумал, вдруг ты согласишься проводить меня, вот и взял на всякий случай.
– А почему вы не подумали, что у меня может быть своя жизнь? Работа, в конце концов?
Он молчал. Зябко ежился и опускал голову, как виноватый ребенок. Мысленно она уже согласилась ехать, и мучить его с воспитательными целями не было желания.
– Давайте сделаем так: вон там, на лавочке, возле окна есть свободное место, садитесь и ждите, а я съезжу к подруге, оставлю у нее заявление на отгулы и сразу вернусь.
– Я поеду с тобой.
– Думаете, обману?
– Боюсь один оставаться.
– Первый раз встречаю мужика, который не боится признаться в трусости, – проворчала она еле слышно.
Поэт, видимо, не понял ее и доверчиво улыбнулся.
Подниматься в квартиру подруги он отказался, но возле подъезда выстоял, как швейцар, не отходя. Когда шли мимо гастронома, он тронул ее за руку и спросил:
– Наверное, в дорогу надо взять чего-нибудь покушать?
Именно «покушать», как деревенский мужичок, старающийся выражаться интеллигентно. В магазине сразу направился в овощной отдел и попросил фруктов.
– Какие тебе фрукты! – скривилась продавщица.
– Апельсины.
– Ишь чего захотел. За апельсинами на базар топай и там раскошеливайся.
– Ты почему хамишь мне?
– Это я хамлю?
Скандал был не ко времени, она подхватила Поэта под руку и потащила к другому прилавку. Дальше распоряжалась сама. Увидев, как он мучительно старается не смотреть на винные полки, разрешила взять вина, но не больше трех бутылок. Не помирать же с похмелья, да и самой требовался какой-то буфер, а то в голове туман и в душе какая-то лихорадка.
В купе они вошли первые и почему-то решили, что попутчиков пока не будет. Уже проплыли мимо окна столбы фонарей и вагоны стоящего на соседнем пути состава, поезд набрал скорость, она стала выкладывать на столик продукты, и тут ввалились два офицера, оба здоровенные, громогласные. Из реплик стало понятно, что они опаздывали и едва успели заскочить в последний вагон. Возбужденные спешкой и переполненные радостью, что не отстали, они заполнили собой все купе. Успевший настроиться на уютную опохмелку Поэт сник, задвинул себя в самый угол, словно вжался в него, и напряженно молчал. Достать вино она не успела и поняла, что делать этого не стоит. Легкого знакомства не предвиделось. Ей показалось, что он боится этих громадных шумных мужиков, причем не примитивным страхом слабого перед сильными, а страхом человека перед машиной или стихией.
Кивнув на столик с продуктами, один из офицеров спросил:
– Как вы на предмет того, чтобы отметить удачное отбытие?
– Нет, нет, я в завязке, – буркнул Поэт и еще сильнее вжался в свой угол.
Офицер перевел взгляд на нее и умоляюще улыбнулся.
– Может, мадам к нам присоединится?
– Я уже присоединилась к нему. Вы устраивайтесь, а мы пока сходим покурим.
– Просим пардону и бодрым маршем отступаем в ресторан.
Тамбур еще не успели замусорить, даже в пепельнице, приделанной к двери, не было окурков.
– Не люблю военных.
– А как же расценивать ваши стихи об армии?
– Заблуждение молодости. Очень хотелось напечататься.
– Значит, и вам, великим, не чужды слабости?
– Не надо на «вы». Ты же поэт, значит, имеешь право. И эти попутчики, принесла их нелегкая. Пусть уж думают, что мы родня.
В другой ситуации она обязательно попросила бы уточнить причину перехода на «ты». Потому что – поэт или потому что – родня? Но слишком уж медленно выползал он из похмельной ямы, не хотелось заставлять больного тратить слабые силенки на защиту от непонятных ему вопросов.
– Головка-то бо-бо?
– Так ей и надо. Но ты молодец, что вино не выставила, а то пришлось бы угощать этих солдафонов и слушать их юмор.
– Я просто не успела.
– Все равно умница. Заметила, с каким вожделением он пялился на тебя?
