Обыкновенная пятиэтажка, облупленные стены подъезда, гнутые дверцы на почтовых ящиках, а две вообще вырваны, но именно здесь она почему-то поверила, что ее не разыгрывают. Остановилась посмотреться в зеркало и трусливо спохватилась, что ресторанную бутылку положила в свою сумочку, а теперь предстоит на глазах у пожилого человека, скорее всего матерого домостроевца, извлекать ее оттуда, – а что делать, не в руках же ее нести. Дверь открыла полноватая низкорослая тетка деревенского вида, похожая на домработницу. Видно было, как она обрадовалась Поэту, но улыбка скользнула по лицу и сразу же пропала.
– С кем это ты? – Глаза словно вцепились в нежданную гостью.
– С невестой! – радостно отрапортовал Поэт, потом не совсем уверенно добавил: – И с книжкой.
«Домработница» молчала.
– Кого еще там принесло? – послышалось из глубины квартиры.
«Домработница» не ответила, а колючий взгляд ее становился все въедливее. Хотелось бежать от этого взгляда. И надо было бежать. Но чего-то ждала.
– Ну, кто там?
– Это я, Михалыч, – наконец-то подал голос Поэт.
Лауреат Государственной премии вышел в обвисшем трико и в линялой майке. Но она не удивилась. В общем-то, и представляла его таким.
– Явился, не запылился, – потрепал по плечу, – мы уже думали, не увидим больше, поехал в Москву за славой, поймал ея и обвенчался с нею на ея жилплощади. А он глядите-ка, вернулся.
– Сам-друг, – не без ехидства подсказала «домработница».
Взгляд был не очень долгий, но цепкий. Мужицкий оценивающий взгляд. И она почувствовала, что приглянулась, оценил. Отблагодарила виноватой улыбкой, но подать голос не осмелилась.
– Дело житейское, – хохотнул, развел перед «домработницей» руки, смирись, мол. – А книгу-то принес или все уже проматросил?
– Принес, принес, – поспешила заверить «домработница». – Только показывать не торопится.
– Прекрасно! Давай, Вера Петровна, беги стол накрывай. Первую книгу грех не обмыть, заодно и познакомимся.
Вера Петровна не побежала. Перевела взгляд с мужа на Поэта. Не очень-то приглашающий взгляд, но гостье даже такого не уделила.
– Выпить, значит, захотелось? Вам лишь бы повод. А кто всю ночь охал да стонал? Кто с утра за сердце хватался?
– Не стоит, наверное, сегодня. Поздно уже. Мы случайно рядом оказались, вот я и уговорил подняться, книжку отдать, – замямлил Поэт, доставая сборник из внутреннего кармана. – Обмоем в другой раз.
– Ну, коли так, ежели к себе торопитесь…
И в предыдущем хохотке, и в уточнении «к себе» просвечивала двусмысленность. Даже не просвечивала, а лезла во все щели. Она видела, что хозяин приносит ее в жертву, выслуживается перед своей Верой Петровной. Да по-другому и быть не могло, не станет же он ради непонятно откуда свалившейся девицы злить супругу, провоцировать брюзжание и упреки. Зачем ему это? Куда комфортнее мирно лечь спать, а утром с ясной головой сесть за письменный стол.
Приняв книжку, лауреат покачал ее на ладони, словно прикидывая вес.
– Ну что же, для первого сборника весьма прилично. Редактор-то сильно покромсал?
– Ой, не надо на ночь глядючи.
– Да… Система… Поэтам здесь, пожалуй, побольнее, чем нам, прозаикам грешным. Эти пакостные суки… – А дальше последовал длинный витиеватый небоскреб мата.
– Ты бы хоть при чужой невесте язычок попридержал, – с наигранным испугом одернула Вера Петровна, да и не одернула вовсе, скорее, благословила.
– Пусть привыкает к великому и могучему, если с поэтом жить собралась. Иван Бунин похлеще меня матерился, зато художник какой! Где уж нам, лилипутам.
– Бабник твой Бунин.
– Барин он, ему положено, – заглянул в книжку. – А почто не подписал?
– Как-нибудь потом, ничего интересного в голову не приходит.
– Обмывать не хочет, подписывать не может. Это называется головокружение от успехов.
– Зачем вы так, дело в другом.
– Знаю, в чем дело, не маленький. Ладно, пойду штудировать.
Аудиенция закончилась.
На улицу она выбежала первая. Но слез не было, даже близко. И оправдания слушать не хотелось. Поэт и не оправдывался. Достало ума. Однако объяснения все-таки высказал:
– Приревновала Вера Петровна. Она меня, как бы тебе сказать, в некотором роде усыновила. У нее первый ребенок умер, мальчик да еще и тезка мой… А я, такой-рассякой, новую мамочку привел.
– Лешкина жена тоже в сыночках тебя держит или посерьезнее роль отвела?
– Нинка-то здесь при чем? Мне показалось, она к тебе всей душой…
– Показалось, голубчик, показалось.
– Не может такого быть. Если что, я живо на место поставлю.
– Не надо, я привыкла.
– Да уж наверное, с такой-то красотищей. Догадываюсь, как тебя все бабы ненавидят. И, кстати, отлично понимаю ситуацию. Меня поэты тоже не любят.
Нашел, чем утешить. Ей больно, а он о себе, любимом. Хотелось рассмеяться. Но слезы были ближе. Удержалась, вымучила улыбку, отыскала общую беду, вроде как объединяющую.
– И меня поэты не любят.
Про поэтов не понял, не услышал, продолжал по накатанному.
– Ничего, привыкнут. Вера Петровна добрая тетка, просто к ней приспособиться надо.
– Вот и приспосабливайтесь, а меня увольте. Чихать я хотела на ту и на другую.
