Результат полигамной любви, разыгравшийся четверть века назад в далёком Киеве, опустилась на колени, изо всех последних сил прижимая к себе орущее последствие агрессивно-жестокой любви и омывая его пульсирующими струями крови, что так часто текла из разбитого носа.
Сердцу то что – оно работает, оно качает, оно не знает, что уже пора остановиться.
Наташенька уехала.
Сёма и Толик, ещё какое-то время прожили, по инерции, вместе, но очень скоро стали ненавидеть друг в друге абсолютно всё, за что только можно было ненавидеть.
В итоге, одноногий оставил одноглазого в одиночестве.
Нельзя конечно сказать, что Спицын тут же принял обет затворничества. Нет. Подружки были, причём их список пополнялся с геометрической прогрессией, но помнил то он одну, и только она основательно поселилась в его голове, усевшись, там, на лавочку, весело болтая босыми ножками.
Несмотря на запрет, он её разыскал, подкараулил у подъезда, но неожиданно получил такое количество негативного посыла в свой адрес, что ни о каком возвращении не могло быть и речи.
На этом его история, в нашем повествовании, могла бы и закончиться, если бы не ещё одно событие.
Традиционно, в день гибели его родителей, Толик днём напивался, а ночью приходил на Бабий Яр, чтоб как следует прокричаться и выказать этим, всё своё отношение, к обитающим тут, призракам эпохи.
Но, этот раз как-то не задался. Сначала пятнадцатилетние малолетки напали на шатающегося и разящего алкоголем, забрав, подчистую всё, что-то белее или менее ценное. Затем пошел дождь, затруднив своим присутствием и без этого не лёгкий путь. А в конце, апофеозом издевательства, объявилась, кланяясь публике, сломанная нога.
Причём упал то же на ровном месте. И, по идее, надо встать да пойти дальше, но малоберцовая кость, была с этим в корне не согласна. Поэтому, чтобы утвердить своё мнение, она надломилась, в аккурат посередине.
Призраки, в этом году, остались непотревоженными.
Пролежав в больнице положенный срок, Спицын познакомился с одной из медсестёр – одинокой вдовой, старше его на одиннадцать лет. Поженились через два месяца, она переехала к нему и в благодарность родила троих детей, расписав всю его остальную жизнь на работа-дом-дача по выходным – рыбалка по утрам – выпивка по праздникам, бытовое счастье круглосуточно.
Когда старшенькой дочурке уже исполнилось одиннадцать, а младший подбирался к семи, в доме раздался телефонный звонок.
Это была Наташенька.
Выпалив в трубку триаду о том, что Людочка всё знает и хочет познакомиться с отцами, она услышала ответ, дрожащим голосом, что, мол, вы ошиблись телефоном, вас тут никто не знает и всем будет лучше, если любые контакты больше не повторятся.
И правильно – незачем растрясывать устоявшийся мир.
А «дочка» запомнила, и в трудную минуту, спустя много лет, находясь на харьковском вокзале, прижимая к себе его «внучку», обратилась за помощью к другому родителю.
«– Ты был когда-нибудь в Москве?
– Не был. Не привёл бог»[38]
А Семён Семёновича привёл.
Но город ему показался злым, неопрятным, искусственным, не располагающим к заживлению любовных рубцов. Поэтому, не выдержав и года, он поехал вглубь страны.
И всё дальше и всё дальше и всё дальше.
Пока, наконец, не оказался в небольшом уральском городке, полностью его устроившим по всем заявленным показателям.
Там, выучившись в соответствующем учреждении, он дослужился до районного участкового, так на всю жизнь им и оставшись.
Звёзды далеко, до них не дотянешься, а вот землицу потрогать можно.
Большего и не надо.
Однажды позвонила Наташенька и рассказала про желание дочери. На следующий же день, отец пил чай из гранёного стакана в металлическом подстаканнике, сидя в купейном вагоне поезда.
Встреча прошла так, как он и рассчитывал – сначала деликатность с учтивостью, плотной изолентой связывала руки и заклеивала рты. Но затем, во время прогулки по Крещатику, нелепая походка толстенного мужика в пилотке из вчерашней газеты, как будто прорвала грудину закрывающему чувства неведомому охраннику, и все трое начали весело смеяться, бегать (а кто-то прихрамывать, наступая на протезную ногу), радоваться, искренне наслаждаясь происходящим.
«Счастье есть, его не может не быть»
На прощание, под вечер, Людочка рассказала забавнейшую историю про то, как её одноклассник, Васька Хромов, решил напугать свою младшую сестрёнку, оделся в мамино платье, накрасился косметикой, вышел в подъезд и стал стучать, дожидаясь пока она отроет. Но Света давно уже вылезла через окно на улицу и в данную минуту, с подругами, возводила песочные замки в соседнем дворе. Так он до вечера и простоял у закрытой двери, пока родители не вернулись с работы. Слух, многократно преувеличенный и приукрашенный, быстро разлетелся по школе, и теперь горе пугателя иначе как «Баб Вась» не называют.
А ведь и правда смешно, думал Семён Семёнович, наслаждаясь мимикой и жестами предполагаемой дочери, что щедро ими делилась во время своего рассказа.
