Сёстры Дубцовы были одеты в чистые нарядные платья, тщательно расчёсанные остатки волос они заплели хоть и в жиденькие, но от того не менее прекрасные косы, из которых устроили на своих головах по Вавилонской башне.
Ежегодно, тринадцатого августа, несмотря ни на что – эти двое были в хорошем настроении, ежеминутно с удовольствием растягивая свои кожно-мышечные складки, окружающие вход в полость рта, в широченные улыбки, обнажая слегка пожелтевшие, но вполне себе целостные зубы.
И так каждый год, в один и тот же день.
Что бы ни случилось двенадцатого числа.
Что бы ни ожидалось четырнадцатого числа.
Самое интересное и загадочное состояло в том, что они никогда и ни под какими уговорами не говорили, о смысле, значении, истории события, что окрасил в красное, чёрный цвет календаря.
Зато всегда выставляли шикарный (по деревенским меркам) стол, за который звали всех и вся, независимо от любви или ненависти, которые они испытывали к определённым личностям. Шли года, традиция не менялась, а вот гостей, со временем, становилось всё меньше и меньше, пока, наконец, круг не сузился до трёх человек – семейства Грачёвых.
Треть этого семейства, не пропустив за свою жизнь ни одного «Тринадцатого августа», относилась к нему, как к достаточно важному событию, которое являлось даже главнее чем новый год (тем более придуманные и разработанные методы поимки Деда Мороза не давали результата, а это, потихоньку, подтачивало веру в его существование) поэтому и готовиться к нему нужно заранее – повторять выученные с мамой стихи, придумать новый танец, репетировать, как помогать за столом, чтоб при этом не обляпать всю хозяйскую скатерть.
И вот этот день настал.
Для большинства из присутствующих, это традиционное празднество было последним – больше им такой компанией уже не собраться. Но об этом никто даже не догадывался, так что мысли о финальности, завершенности, неповторимости, не сновали по их головам с пилами в руках, подпиливая ножки у стульев, на которых восседали Счастье, Радость и Веселье.
Быстренько набив пузо и рассказав/показав все свои домашние заготовки, Павлик культурно, но при этом усиленно, стал намекать двум сёстрам, что пора бы уже переходить к самому, по его мнению, главному действу данного мероприятия – Танцам.
Всё дело было в том, что у Грачёвых отсутствовал любой из ныне созданных способов воспроизведения музыки (какофония, которую воспроизводил их сын, брякая ложками по кастрюлям – не в счёт), а в тишине – особо не натанцуешься.
У Дубцовых же, напротив, имелся волшебный чемоданчик, который свою основную жизнь проводил на шкафу, неизменно покрываясь толстым слоем пыли, а в очень редкие и счастливые для себя моменты, использовался по прямому назначению.
И имя ему было – Патефон.
Привезла его Любовь, после возвращения из своего «вне деревенского периода». Но, побаловавшись немного, она, вместе с Надеждой, решила припрятать аппарат и доставать только в исключительных случаях, так как – «Чудо чуднее будет, если грамотно его распределять»
Чудный день настал.
Младший брат граммофона установлен в самом центре стола (с которого, уже была убрана вся снедь, за исключением напитков). Павлик, в рапиде, с расстояния вытянутой руки, наблюдал, как чуть кривоватые, тонкие, одетые в морщинистую кожу пальцы, с потрескавшимися ногтями «в изголовье», открывают застёжку, берутся за крышку, поднимают её вверх, фиксируют. Затем вставлялась изогнутая ручка, с её помощью заводился внутренний пружинный двигатель, которого, без «дозаправки», хватало на проигрывание одной стороны грампластинки. Она же, в свою очередь извлекалась из картонного конверта с изображением неизвестной мальчику женщины, с непонятным цветком в руке и с большой, кривонадетой шляпой на голове, закрывающей половину лба.
«Мама всё равно намного красивее!» – каждый раз, глядя на фото Клавдии Шульженко, размышлял ребёнок – «Но, так петь, точно не умеет»
И в этом он был прав.
Голос, который с двадцатых годов всё больше и больше «захватывал» страну, надолго поселяясь в сердцах и воспоминаниях слушателей (будь то зрители Краснозаводского драматического театра Харькова, или же солдаты Ленинградского фронта), растёкся по жилищу Дубцовых, цепляясь за азот с кислородом и вместе с ними, проникая в тела пяти живых существ, что находились в комнате, принося наслаждение, спокойствие, уют, тепло, облегчение, умиротворение.
Павлик не собирался останавливаться только на акустическом восприятии творчества уже умершей народной артистки советского союза. Он словно чувствовал своим еще незамутнённым детским восприятием, что это последний подобный день и такие посиделки больше не повторятся.
Ни для кого из участников событий.
Юный кавалер подошел сначала к старшей сестре, извинился перед младшей, что в этот раз она не первая, и пригласил Любовь на танец.
