«Да кто ж их поймёт, а?» — вздохнул альтер. «Но не попытайся поцеловать, было бы ещё хуже…»
«Это точно» — согласился я.
И отправился в медицинский блок.
Основные следы визита падших уже убрали — и кровь, и тела, и разбитое оборудование. Только на стенах кое-где виднелись зарубки от огненных мечей. В некоторых местах стены были пробиты до скального основания, там на всякий случай наложили временные пластиковые заплатки.
Дежурных врачей я нашёл в приёмном покое. Их было двое — Макото, к которому я относился хорошо и Густав, к которому я относился никак. Густав был оперирующим хирургом, мы с ним дело имели редко, ну разве что заусениц кто-то отгрызёт и палец воспалится, или аппендицит случится. Но сейчас и Густав, и Макото посмотрели на меня как-то иначе. И даже встали, приглашая сесть с ними за стол. На столе, помимо медицинских бумаг и разных мелочей, стояла открытая банка с рольмопсом и две пахнущие спиртом рюмки.
— Тебе не предлагаю, — зачем-то сказал Густав. — А нам можно. Мы своих поминаем.
— По русской традиции, — уточнил Макото.
— Да мне-то что, — пожал я плечами. — Макото, как там мой восьмой?
— Лучше в клонарне спрашивай, — ответил кардиолог.
— От них допросишься… Вы же наверняка проверяли все тушки?
Макото рассмеялся.
— Парень, ты для клонарей герой. Ты падшего ухитрился уложить. Тебе врать не станут.
— Да ладно тебе, — неожиданно ответил Густав. — Проверяли. Нормально он. Чуть младше, чем надо, но, если что… воскреснешь.
— Там дальше плохо, дальше семилетка, мозговые структуры недостаточно развиты, — Макото поморщился. — Даже если привязка удастся, не факт, что ты останешься собой. Так что не рискуй.
Я кивнул. Я и не собирался рисковать.
— Спасибо.
Когда я направился к выходу, Макото сказал вслед:
— Думал, ты хочешь спросить про пятилетний клон. Который проснулся.
— А что спрашивать, — я пожал плечами. — Испорченная тушка. Младенец в теле ребенка.
Нет, не подумайте, что мне совершенно наплевать на такие вот ситуации и на своё детское тело, внезапно вышедшее из сна и получившее пусть младенческое, но всё же сознание. Мы когда-то обсуждали с ребятами, что таким светит. По всему выходило, что мало чего хорошего — в лучшем случае пожизненный интернат для психически больных.
Но если начать над этим задумываться и переживать, то сам с ума сойдёшь.
Поэтому они для нас все — просто тушки.
Концерт был замечательный. Его проводили на первой взлетной, там убрали в ангары все истребители, кроме дежурной четверки «Пчёл», а напротив истребителей расставили легкие стульчики.
Я увидел наших — и Паоло, и Джея, и Хелен. Да еще и Анна со своей эскадрильей рядом села! Они устроились в дальнем ряду, замахали мне руками, показывая на свободное место и я, конечно же, сел рядом. Несколько секунд мне казалось, что между мной и Анной висит какая-то неловкость, но потом мы с ней не сговариваясь прыснули, глядя друг на друга, и всё сразу стало нормально.
Вначале играла «Планета Рок», их лидер Гай пошутил, что уже лет сорок не выступал на разогреве, а потом они выдали все свои хиты: и старые, про любовь и мир, и посвежее, про явление ангелов, и даже совсем новую «сырую» песню из альбома, который они сейчас пишут: «Волонтёры Армагеддона».
Потом выступил писатель Александр Снегирь и его болваны. Впрочем, играли болваны прекрасно, будто настоящие подростки. Они показали пару сценок из книг, потом Снегирь принялся рассказывать про своё творчество. Конечно же посыпались вопросы, очень интересные: как он начал писать, как ему приходят идеи его книг, трудно ли писать вдвоём (у него несколько книг в соавторстве), о чём он пишет сейчас… Писатель отвечал, очень бойко, зал оживился.
После вышел скрипач Пётр со своей скрипкой работы Гварнери — это такой древний мастер музыкальных инструментов. Ему приготовили маленькую площадку из поддонов от снарядов, но Пётр пошептался с морпехами, к «пчеле» подтащили лесенку, помогли скрипачу подняться на крыло (тут хитрость была не в том, чтобы помочь подняться вверх, а чтобы не дать улететь к потолку). Пётр встал, взял скрипку, смычок, посмотрел на нас… Казалось, что он сейчас что-то скажет.
А он не сказал, а принялся играть.
Минуту я сидел и слушал. Я не очень люблю всякую классику, поэтому просто закрыл глаза и ждал, когда музыка закончится, чтобы поаплодировать — человек же старался, почти месяц к нам летел…
Но потом что-то случилось.
Я вдруг перестал ждать, что музыка кончится. Мне хотелось, чтобы она вот так вот летала и летала под сводами взлётки, и я летал вместе с ней…
А потом музыка кончилась. Не сразу, она словно умирала и рождалась снова, но потом исчезла и от неё осталось только ощущение. Зал принялся аплодировать, а кое-кто даже вопил и свистел.
— Обалдеть! — сказала мне на ухо Анна. — Никогда не думала, что вживую «Чаккона» звучит так круто.
Я кивнул, чтобы не выдать, что не узнал музыку.
— Полно мне леденеть от страха, лучше кликну Чакону Баха… — снова зашептала Анна таким тоном, что сразу стало ясно — это стихи.
— Твои стихи? — спросил я.
Анна засмеялась.
— Ну что ты! Это Анна Ахматова.
— Тоже ведь Анна, — пошутил я.
