И Луна в небе.
А падших, кажется, ещё нет. Я это чувствую.
— Раньше ездила, — сказал мальчик с сомнением. И тихонько добавил: — Мама сказал, что ты её не любишь.
— Ерунда, — сказал другой я. — Завтра вернёмся, порадуем маму уловом. Всё будет хорошо.
— Мама сказала, ты любишь другую. И жалеешь, что на ней не женился.
— Ерунда, — ответил другой я, даже не запнувшись. — Мы просто дружили в детстве. Ты же дружил в садике с Аней, а сейчас…
— А если бы ты женился на той девочке, с которой дружил, я бы родился?
Другой я молчал. Потом ответил:
— Непременно.
— Но я был бы другой Боря, у меня была бы другая мама, — мальчик подобрал с земли веточку, бросил в огонь. Прищурился, глядя, как вспыхнули угли. — Ты бы кого любил больше?
Конечно же надо было сказать «тебя». Но тот, другой я, был похоже либо честным до упертости, либо туповатым.
— Так не бывает, сын. То, чего не случилось, не существует.
— А если бы тебе надо было выбрать, ты бы кого выбрал? Маму и меня, или другую маму и другого меня?
Я не мог читать мысли настоящего летчика Святослава Морозова. И посоветовать ему ничего не мог. Но я ощутил, как на него вдруг накатила тоска.
— Отказываюсь делать такой выбор! — бодро сказал другой я. Шагнул к сыну, подхватил на руки. — А кому-то давным-давно пора спать, а не задавать вопросы… не по возрасту…
Другой я уткнулся лицом в волосы сына. Спросил:
— Сказку на ночь кто-то хочет?
И в этот миг я всё понял.
Воздух со свистом вошёл в мои лёгкие. Он был синтетический, им дышали тысячи раз, но сейчас — плевать.
Я жив. Я на Каллисто. Я вернулся из очередного путешествия в прошлое.
Падший меня не убил?
Почему?
Я привстал с пола.
Тёмный владыка лежал рядом и подёргивался, словно его било током. Он держал руки протянутыми вверх и ладоней у него не было, от обрубков кистей шёл дымок и руки истлевали, расползались серым пеплом. В лице больше не было и следа страшной красоты, а во взгляде зелёных глаз — только страх.
В паре метров стоял Эрих, упёршийся спиной в станину одного из процедурных станков. Ага, вот почему его унесло отдачей…
— Фердаммтэ шайсэ! — звонким дитячьим голоском выругался Эрих. — Кто эти пули намолил, святой какой-то? Я с трёх выстрелов падшего уложил!
— Это… это не пули… — хрипло произнёс я. — Это… не ты.
Подполз на четвереньках к тёмному владыке, заглянул в лицо. Почему-то сейчас я его совсем не боялся. Вот если бы подошёл к умирающему демону — он бы меня на лоскутки порвал. А этот — нет. Он ко мне не прикоснётся больше, даже останься у него руки. При моём приближении падший задёргался, пытаясь отползти. Босые ноги скользили по полу. Я заметил, что ступни у него не настоящие, пальцы словно намечены, нарисованы на цельной ступне.
Он весь стал ненастоящий. Он исчезал.
Исчезал совсем. Чтобы не возродиться никогда, словно его и не было. Я это чувствовал.
— Мерзость… — с мукой простонал тёмный владыка. — Исчадие ада…
— Смотря откуда смотреть… — прошептал я. — Так что? Как именно я всё испортил? Скажи!
На лице тёмного владыки появилась злобная ухмылка.
— Ты знаешь, что я не скажу… примитивнейшее и искажённое творение!
Я знал.
Положил свою слабую дитячью ладошку на его лицо. И сказал:
— Пора спать.
Голова падшего рассыпалась, а следом стало исчезать тело. Он весь обратился в тонкий пепел, разлетающийся и таящий в воздухе без следа. Я поднялся. Помассировал горло.
— Ты что, святой какой-то? — Эрих обалдело смотрел на меня. Замотал головой. — Да не может быть! Ты и в Бога-то не веришь!
— Теперь верю, ещё как, — сказал я. — Только знаешь, от этого не легче.
Мы стояли, глядя друг на друга и я понял, что вся моя злость на Эриха бесследно прошла. Он был самовлюбленный засранец, я ему не нравился, он стучал на всех нас кому-то на Земле, даже «Общество мёртвых пилотов» наверняка создал, чтобы провоцировать и получать побольше информации. А когда ему дали приказ — без спора отправился меня убивать.
Но он был свой говнюк. Обычный, человеческий.
— Надо найти оружие, — сказал я. — Есть ещё третий: исток зла. Это низший чин падших, что-то вроде начал, но посильнее… чем этот.
— Ты его победишь? — спросил Эрих напряжённо.
Я пожал плечами.
— Не победишь… — раздался за моей спиной тоненький голосок.
Вздрогнув, я повернулся.
На одном из физкультурных станков была пристёгнута девчоночья тушка лет семи. Рычаги медленно поднимали её руки, сводили-разводили, казалось, будто тушка беззвучно аплодирует. Я её даже узнать не смог — девочка, белая, светловолосая, мало ли у нас таких.
Глаза у тушки были открыты. Но они стали нечеловеческими — с вертикальным узким зрачком, кроваво-красными белками. И смотрели на меня с яростной, восторженной ненавистью.
— Не победишь, — повторила девочка, облизнула губы. У неё не было одного молочного зуба. — Но мы впечатлены.
Мальчик-азиат лет девяти на соседнем станке, висящий вниз головой и перебирающий в воздухе ногами, тоже открыл глаза — и те мгновенно налились кровью, зрачок растянулся в щель.
— Мы получили удовольствие, — сказал мальчик.
