Слегка поморщившись, моя жена берет меня за руку. Скрывать эмоции Хэдли всегда умела неплохо. Деликатная и с мягким характером, она была полной мне противоположностью. Но теперь я вижу ее насквозь. Замечаю эмоции, которые она пытается от меня спрятать, словно внезапно обрел способность заглянуть к ней под броню.
Словно приготовившись сказать нечто меняющее все и вся, Хэдли вздыхает, и я начинаю нервничать еще больше.
— У него есть ты, — улыбается она. — И Лейла.
При упоминании имени Лейлы внутри меня словно разгорается огонь. И я тут же вспоминаю о листке бумаги, спрятанном в моем кармане, — на нем то самое ее стихотворение. Она написала его мне. Кажется, это было в другой жизни. Я ношу его с собой повсюду, словно счастливую монетку в кошельке. Большинство дней я его даже не замечаю, но все равно знаю, что оно на месте.
Прошло четыре месяца, четыре долгих месяца, с тех пор как я видел Лейлу в больнице. С тех пор как оставил ее одну, бросив напоследок жалкое утешение: «Это не твоя вина». У меня даже не хватило мужества остаться и сказать эти слова Лейле лично. Я сбежал. Не мог видеть ее в таком состоянии. Настолько опустошенной. Не мог видеть результат собственных действий.
— Хэдли…
Черт. Я начинаю дрожать всем телом. К этому разговору я оказался совершенно не готов. Особенно к обсуждению Лейлы с Хэдли.
— Я… Если бы я мог все начать с…
— Мне хочется, чтобы с тобой все это случилось снова, — перебивает меня она, и, потрясенный, я встречаюсь с ней взглядом. — Ты влюблен. Я бы никогда не упрекнула тебя в этом.
Влюблен. Я влюблен в Лейлу Робинсон.
Из-за суматохи последних месяцев для разговора с Хэдли удобного случая так и не представилось. Ей приходилось довольствоваться слухами: почему мне пришлось уволиться и почему мы вернулись в Нью-Йорк — что не только из-за нее и лечения Ники.
У меня была связь со студенткой.
Я действительно влюбился в Лейлу, но Хэдли об этом никогда не говорил. И слышать эти слова из уст собственной жены оказалось странно. К этому чувству добавилось некоторое… облегчение. Которого я не испытывал уже очень давно.
— Надо было самому тебе рассказать, — хрипло говорю я. Мне хочется отвести взгляд, но не могу. Во время такого признания стоит смотреть в глаза.
— Да, — кивает Хэдли. — Но меня там не было.
— Надо было дождаться тебя. Нам с тобой… было о чем поговорить.
— Согласна, но, если честно, я не хотела. Не хотела осознавать все, с чем приходилось сталкиваться. Я… Я думала, что если уеду на несколько дней, то все наладится. Вот только этого не случилось. Во время отъезда я очень по тебе скучала, а когда вернулась, почувствовала себя еще хуже.
Слушать Хэдли мне сейчас непросто. Слушать, как я, по сути, заставил ее остаться со мной, и это сломало ее окончательно. Как она вынуждена была мне врать. Ведь она не ездила к Бет. Она просто-напросто сбежала от меня и жила в каком-то пригородном мотеле.
— Сьюзен… Это она мне рассказала. Постоянно твердила мне, что в семье проблема, но я никогда… Мне даже в голову никогда не приходило. И я почувствовала…
— Что именно? — не имея мужества удерживать зрительный контакт, я опускаю голову. — Облегчение, да?
Мне тоже стало легче, когда она ушла. Как будто больше не нужно было ходить вокруг нее на цыпочках и всячески щадить чувства. Не нужно было притворяться, будто между нами все хорошо. Я злился на Хэдли по многим причинам: что она скрывала от меня свою беременность и что перестала меня любить. И когда ушла, мне стало гораздо легче. Казалось, будто я снова мог дышать. И это радоваться этому ощущению было худшим из всего, что я когда-либо делал. Хуже измены. Хуже чем нарушить брачные клятвы.
Когда я снова смотрю на Хэдли, в ее глазах стоят слезы. Шмыгнув носом, она продолжает:
— Да. Как только я вышла за дверь, мне показалось, будто все будет хорошо. Будто больше не нужно наблюдать, как сильно я тебя мучаю. Будто больше не нужно вставать по утрам и просто находиться в том доме. Я больше не хотела оставаться в нашем доме ни на минуту. Я даже… на Николаса смотреть не хотела.
При звуке его имени наши с Хэдли руки одновременно вздрагивают, словно больше ничего нас вместе удержать не сможет, и если мы отпустим руки друг друга, все разрушится окончательно.
— И я подумала, что если смогу удержать в себе это ощущение еще хотя бы на день, то буду счастлива. И не буду чувствовать себя такой… подавленной. Каждый раз, когда наши с Ники взгляды встречались, мне казалось, что он осуждает меня и считает плохой матерью. Что не могу позаботиться о нем должным образом.
Мне хочется вытереть слезы Хэдли, но я не могу. Не могу отпустить ее руку.
— Его плач… — прикусив губу, видимо, чтобы не разреветься, продолжает Хэдли. — Его истерики и вопли… Красное лицо и сжатые кулачки. Господи, все это я просто не могла больше выносить. И постоянно спрашивала себя, ну почему он не перестает плакать? Пусть бы уже перестал. И в то же самое время меня ужасала мысль, что нужно взять его на руки и… успокоить.
