Испуганно оглядываюсь по сторонам, но не замечаю ни единого признака жизни. Во всех домах не горит ни огонька, а ближайший от дом, кажется, на расстоянии целого океана. Дойдя до окна, я сажусь на корточки и прижимаюсь к стене.
Голоса еле слышны, и мне требуется какое-то время, чтобы собраться с духом и заглянуть внутрь. Шторы приоткрыты, и между ними виднеется полоска света. Я отчетливо вижу Томаса, он стоит ко мне в профиль. Я смотрю на его голую грудь и пижамные штаны на завязках.
Его тело не громоздкое; он высокий и худощавый, а каждая мышца четко прорисована. Мой взгляд скользит по его щеке, по сухожилиям шеи, которая сливается с сильными плечами. Когда он сжимает руки в кулаках, на крепких предплечьях набухают вены. Его обручальное кольцо поблескивает на фоне темных штанов. Тело Томаса будто рисовал художник: сокрытые от глаз земли и угрюмые холмистые равнины мышц, которые сейчас напряжены.
О чем идет речь, разобрать трудно. Слова сливаются воедино, а голоса звучат тихо, но атмосфера там явно неспокойная. Мне удается расслышать что-то про Ники, что-то про желание оставить его в покое и про поехать куда-то на несколько дней. Все это произносит высокий голос Хэдли. Я не знаю, что в ответ говорит Томас, но он сильно взволнован. Он проводит рукой по волосам, от чего линии его живота и ребер становятся более резкими.
Если посмотреть на Томаса сейчас, когда его тело почти ничем не прикрыто и состоит сплошь из твердых мускулов, то он может показаться несокрушимым. О, до чего же наивно так думать.
Он не такой сильный и гораздо более уязвимый, нежели его жена. Хэдли может разломать его на куски и уйти, оставив искромсанным, если того захочет. И никто не сможет его спасти.
Можно подумать, будто мой поцелуй волшебным образом исцелит его раненое сердце. Можно подумать, будто он хочет, чтобы его поцеловал кто-то вроде меня. Да и потом, мне стоит мечтать не об этом. Я здесь не для того, чтобы похотливо на него таращиться. Я хочу… увидеть его. Без всей его обычной напускной ерунды. Я здесь, чтобы увидеть кого-то вроде меня.
В окне мелькает желтая ткань — ночная рубашка? — и исчезает. Голоса смолкают. Тишина тяжелая и неприятная.
Томас стоит спиной к окну. Его плечи напряжены. О чем же они говорили?
Выйдя из оцепенения, он берет пустую вазу за горлышко. Готовый дать волю гневу и швырнуть ее, поднимает руку. Я заранее съеживаюсь от того, что вот-вот случится, но в последний момент он ставит вазу на место и идет за Хэдли.
Томас идет за ней,
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Сейчас суббота, и я сижу в «Кофе со сливками» за столом, заваленном книжками, которые купила на прошлой неделе.
Хочу сделать еще одно признание. Нет-нет, ничего ужасного или криминального, вроде сталкинга или заглядывания в окна. Вот оно: я купила несколько книг по теории поэзии, после того как Томас посоветовал мне отказаться от этой идеи. Предполагается, что они научат, как быть поэтом, и в них говорится о вещах вроде техники, формы, слога и видах строф. Все это пугает и совершенно не понятно.
Я так увлеклась чтением дискуссии про важность пустого места в стихах — как оказалось, это так же важно, как и сами слова, — что меня застал врасплох аромат шоколада с ноткой каких-то специй.
Когда вижу, что Томас сверлит меня взглядом, моим пальцам становится жарко. В одной руке он держит кружку кофе и бумажный пакет с какой-то выпечкой, но самое сногсшибательное в его облике — это сидящий спиной к нему в рюкзаке ребенок. Ники дергает ножками и, пожевывая кулачок, смотрит по сторонам, в то время как рука Томаса лежит на его животе, словно защищая.
Томас смотрит на мою книгу, которую я незаметно пытаюсь придвинуть к себе. Но ставит кружку и пакет на стол и, придерживая Ники, наклоняется вернуть ее на середину стола.
Ухмыляясь, он пронзает меня взглядом.
— Чем занимаешься?
— Ничем, — ворчу я и пытаюсь выхватить книгу, но его рука как камень. — Отпусти.
Он отпускает книгу, и меня отбрасывает на спинку стула, в ответ на что раздается его мягкий смешок. После чего Томас садится за мой столик. Я не могу перестать смотреть на то, как умело он держит Ники, осторожно прижимая его к своей груди.
К груди, которую вчера вечером я лицезрела голую.
Но бессовестное сердце не слушается, и меня атакуют воспоминания о вчерашней вылазке. Я поджимаю губы. Если не буду осторожной, не удержусь и сболтну. А Томас не должен узнать, что я видела его.
Сделав глоток кофе, он выуживает из пакета шоколадный круассан.
— Любимая еда? — спрашиваю я, думая о его восхитительном запахе.
— Ага, очень. И на случай если тебе вдруг интересно… — он откусывает от круассана, — шоколадом я никогда не делюсь.
