Я спрыгиваю со стола, как будто мне кто-то всадил полный шприц адреналина. Сьюзен — это пожилая, но красивая женщина, с лицом, которое ожидаешь увидеть у собирательного образа любимой бабушки. У моих дедушек и бабушек — у всего этого огромного количества — лица, созданные при помощи ботокса.
— Зд-здравствуйте, — говорю я и, отойдя от Томаса, чинно складываю руки.
— Добрый вечер, — с удивлением отвечает она и переводит взгляд с меня на Томаса, а потом обратно. — У вас тут все в порядке?
— Да, — с абсолютно нейтральным выражением лица отвечает Томас. — Я как раз собирался отвезти ее домой. Ники спит?
— Спит. Я встала попить воды.
— Хорошо. Я скоро вернусь, — отвечает ей он, а потом, не глядя в мою сторону, добавляет: — Пойдем.
Мы обмениваемся с Сьюзен неуверенными улыбками, и я иду вслед за Томасом. Спиной ощущая ее взгляд, гадаю, то ли это всего лишь моя паранойя, то ли она действительно поняла, что между нами. Я сгребаю свою одежду с кухонного островка, и Томас везет меня домой.
Поездка проходит в напряженном молчании. Я не понимаю, что произошло. От волнения я вспотела и боюсь, что испачкала кожаное сидение его машины.
Когда Томас останавливается у моей башни, я поворачиваюсь к нему.
— Прости меня. За то, что я… вот так заявилась к твоему дому.
Он смотрит прямо перед собой и крепко сжимает руль.
— Да. Тебе есть за что извиняться.
— Этого больше не повторится. Никогда, — уверяю я. — А Сьюзен… она… не…
— О Сьюзен тебе волноваться не нужно, — Томас поворачивается ко мне, и от его взгляда мне одновременно и комфортно, и беспокойно. Она не расскажет Хэдли, но все поймет, а это еще хуже. Сьюзен одним присутствием будет являть собой молчаливый упрек. Вот только
Томас ждет, когда я выйду из машины, но я остаюсь на месте. Еще один вопрос.
— Что ты имел в виду, когда сказал, будто больше не поэт?
Он делает резкий вдох и медленно выдыхает.
— Ничего. Ничего я не имел в виду. А теперь иди домой.
— Вчера ночью ты сказал, что забыл о ней, потому что… был слишком занят своими стихами, — когда я складываю два и два, у меня в груди поселяется ужасное чувство. — Ты… перестал писать? Поэтому и переехал сюда?
Разве это возможно? Как он мог перестать писать? Кому это вообще по силам?
— Уходи.
Вот только я с места сдвинуться не могу.
— Томас, это же нелепо. Ты слишком хорошо пишешь, чтобы вот так взять и прекратить. Ты любишь стихи. Как ты вообще смог это сделать — перестать быть поэтом?
Когда Томас поворачивается ко мне, его бледное лицо резко выделяется на фоне тонированных окон машины.
— Убирайся отсюда!
Наверное, я должна на него обидеться. Правда. В нем так много всего, что должно меня оскорбить. Томас грубый, заносчивый и неподатливый, но во мне достаточно сумасшествия, чтобы заметить то, что он старается скрыть — неприглядную и неизбывную боль.
— Томас…
— Просто… уходи, Лейла. Уходи. Оставь меня. Мне… очень больно причинять тебе боль, но я все равно это сделаю. По-другому я просто не умею. Поэтому лучше тебе обойтись малой кровью и двигаться дальше.
«Как и Хэдли», — мысленно добавляю я. Как и любви всей его жизни, ради которой он пожертвовал тем, что определяет его суть — словами и стихами.
И вот сейчас, в его машине, я ощущаю, как рассыпается на куски моя наивность. Все, во что я верила, исчезло. Ведь одной любви, по-видимому, недостаточно.
В этот момент я принимаю решение, что никогда Томаса не оставлю. И, в отличие от его жены, никогда его не брошу.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Сегодня утром я играю в тайного агента. Сказала Эмме, что у меня встреча с несуществующим учителем. Сомнению мою историю она не подвергла, потому что… хм, все эти дни Эмма немного рассеянная. Я жду Дилана у двери в наш класс поэзии. Он опаздывает, и до начала занятия у нас есть всего полчаса.
Услышав звуки торопливых шагов, я оборачиваюсь и вижу Дилана. От него веет холодом; он тяжело дышит и в руке держит стаканчик кофе.
— Привет. Извини, немного опоздал.
Я смотрю на кофе и думаю, что это странно, но у меня не возникает желания отпить глоток. Воровать мне нравится лишь у Томаса.
— Так в чем дело? Ты говорила про что-то важное, — говорит Дилан.
— Да. Почему ты так глупо себя ведешь?
Он хмурится.
— Что? Ты о чем сейчас?
— О том, что с Эммой ты ведешь себя по-идиотски, — сложив руки на груди, я прислоняюсь к стене. — Почему вы до сих пор в ссоре?
— Я с ней не ссорился.
— Да ну? А почему тогда Эмма такая мрачная? И почему ты к ней не заходишь?
После их размолвки прошла неделя, и все это время Дилан к нам не приходил. Зато заявлялся Мэтт и таскал у меня конфеты — что не хорошо, — но все мои беспокойства в основном касаются Эммы. Меня расстраивает, что причина их расставания не имеет к ним самим никакого отношения. Так глупо ссориться из-за того, что натворила ее мать, да еще давным-давно.
