Я проснулась, когда гроза уже уходила вглубь материка, увлекая за собой подводные камни и глухой раскатистый шум грома, который стыдливо уступал утру и ожиданию хорошей погоды. В грозовом покорном скольжении прочь чувствовалась уверенная досада от бесполезности естественного шума, хотя изначально и до сих пор, явления наиболее прекрасного и научно обоснованного. Мир крутил свой водоворот воды в природе, недовольно рокоча под звуки собственной мощи, осуждая нас, запутавшихся в своих предназначениях людях, потерявших все ключи от своего прошлого, не знающих больше его смысла, чувствующих только лёгкую покалывающую грусть от того, что оно всё-таки когда-то случилось. Где теперь летали слова, которые не раз повторяли наши родители, беспокоившиеся, что этот самый мир мы уже навсегда потеряли в собственных эгоистичных мечтах?
Я отмеряла секунды между тревожной мелодией тропического грома и молнией, отражавшей в зеркале напротив молчаливую реальность и освещавшей ещё половину мира, путавшего свои концы в потоках юго-восточных проливов. Предсказуемость этих ровных отрезков, как и любая другая ожидаемая предсказуемость нашего мира, наполняла неограниченное пространство отдельно взятого теплого места легкой настороженностью и тревогой. Я старалась не двигаться и не напоминать километрам солёной воды, сонно раскачивавшим далеко не тихую ночь, о том, что по утрам я претендовала на этот мир с удовольствием, с ускоренным биением сердца ожидая следующего приступа небесного возмущения. Этот выверенный природой шум возвращал забытый талант на глубокую мысль и логичный вывод, ведь по утрам нам некогда было думать. По утрам мы все по очереди предъявляли права на этот мир, подавая заявки на новые лицензии лицемерия в борьбе за чёткие определения счастья, записанные в годовых отчётах перед налоговой. Все мы были смешны в дневном свете и потеряны в напряженном зуде ночных ламп. Откуда было взяться уверенности в себе или в будущем, которую ежедневно топили полчища таких же страшных людей, как мы сами, по ошибке покупающих те же самые песни на iTunes.
Всё менялось. Годы проносились быстрее, чем успевали закончиться чьи-то ежедневные банкеты. Я уже не знала тех старых границ времени, которые так долго не сбивали ритм моего сердца в суматохе за пост иконы мира. Раньше трудно было ждать, теперь – все ждали чего-то всё время, никуда не успевая. Ждали, умножая дни на тарифы. Числа, перемешанные с обрывками фраз и вспышками изображений. Изображений становилось так много, что все они начинали казаться одинаковыми. Все эти воспоминания бессовестно рылись во мне, напоминая, что им слишком тесно в моей недостойной по собственному выбору жизни. Они были такие яркие, но говорить со мной по душам и объяснять смысл своего визита так и не научились. Они уже ничего не значили помимо бессодержательных тем разговоров за красиво сервированным столом. Все они путались в голове вокруг всегда одно и того же события, имени которого я предпочитала не знать, оставаясь наедине со своей биографией вряд ли достойной, чтобы её кто-то за мной записывал.
Я поймала себя на том, что вслушивалась в звук своего голоса, механично отсчитывавшего грозовые паузы. Слишком много усилий для того, чтобы переживать, что разговариваешь со стенами вслух. Где-то на небе меня изо всех сил старались перекричать. Временами, мне казалось, что они давно хотели видеть меня у себя: им там было определённо скучно. В любом случае, телефонные расшифровки моих односоставных предложений не меняли погоды – там наверху, они всегда знали, что я стану делать, до того, как мне это приходило в голову. Для них я всё ещё была ребёнком: капризным истеричным и испорченным ребёнком, который, не повышая голоса ни на тон, мог испортить настроение всему населению. За это я их терпеть не могла. И они были в курсе. За что определенно возвели меня в статус своей любимицы по части развлечений.
Таким, как я было всё равно: разобьёт ли новый раскат стёкла дома, смоет ли нас волной, или эта участь постигнет кого-то другого. Со мной воевать было бесполезно, просто потому что мне изредка становилось неинтересно и бессмысленно жить. Я была грустным воином, слишком любившим своё поле битвы за то, что оно пустовало и не меняло хода истории, и довольно быстро сдавало позиции в сжигаемых крепкими напитками клетках груди. Отменный боец за нелепые права накормленных граждан. Никаких развлечений – одна тошнотворная роскошь вокруг.
