— Будьте терпеливы со мной, пожалуйста, господин. Я, возможно, никогда больше не смогу разговаривать с вами таким образом, который Анджин-сан называет «открытым английским личным разговором», — у нас не будет другого подобного случая. Я прошу вас извинить меня за плохие манеры, — Марико напряглась и, как ни удивительно, заговорила как равная с равным.
— Мое искреннее мнение, что Нага-сан прав. Вы должны стать сегуном, или вы не выполните своего долга перед империей и перед Миноварой.
— Как осмеливаетесь вы говорить такую вещь!
Марико осталась совершенно безмятежной, его явный гнев совершенно не трогал ее:
— Я советовала бы вам жениться на госпоже Ошибе. До совершеннолетия Яэмона еще восемь лет, до официального унаследования должности сегуна — это вечность! Кто знает, что может случиться за восемь месяцев, не говоря уже о восьми годах?
— Все ваше семейство можно уничтожить за восемь дней!
— Да, господин. Но это ничего не даст вам. Нага-сан прав. Вы должны взять власть, чтобы потом передать ее, — с шутовской серьезностью она добавила не дыша, — а теперь может ваш верный советник совершить сеппуку, или я могу сделать это позднее? — Она притворилась, что падает в обморок.
Торанага ошалело уставился на нее, ошарашенный невероятным хамством, потом разразился хохотом и стукнул кулаком о землю. Когда он смог говорить, он выдохнул:
— Я никогда не пойму вас, Марико-сан.
— Ах, нет, вы понимаете, господин, — сказала она, вытирая пот со лба, — вы так добры к этим вашим преданным вассалам, которые смешат вас, выслушиваете их требования, разрешаете им говорить то, что им вздумается. Простите меня за мою дерзость, пожалуйста.
— Почему я должен прощать? Почему? — улыбался Торанага, опять обретя добродушие.
— Из-за заложников, господин, — сказала она просто.
— Ах, из-за них, — он вдруг стал серьезным.
— Да. Я должна поехать в Осаку.
— Да, — ответил он, — я знаю.
Сопровождаемый Нагой, Блэксорн печально тащился вниз с холма по направлению к двум фигурам, сидящим на футонах в кольце из телохранителей. За телохранителями располагались подножия гор, которые устремлялись в облачное небо. День был душный. Голова у него болела от напряжения нескольких последних дней, из-за беспокойства за Марико и из-за того, что он так долго не мог говорить иначе, как по-японски. Теперь он увидел ее, и на душе у него стало спокойней.
Блэксорн много раз уже подходил к дому Оми, чтобы повидать Марико или узнать о ее здоровье. Самураи всегда вежливо, но твердо отказывали ему. Оми сказал ему как томодаси, другу, что у нее все нормально.
— Не беспокойтесь, Анджин-сан. Вы понимаете?
— Да, — сказал он, понимая только то, что он не может видеть ее.
Потом его послали к Торанаге, и он так много хотел сказать ему, но не смог из-за нехватки слов и только рассердил его. Фудзико несколько раз ходила повидать Марико. Возвращаясь обратно, она всегда говорила, что у Марико все прекрасно, добавляя свое вечное: «Синпай суруиа, Анджин-сан. Вакаримас? — Не беспокойтесь. Вы поняли?»
Бунтаро вел себя так, как будто ничего и не случилось. Встречаясь в течение дня, они обменивались вежливыми приветствиями. Кроме пользования банным домиком, Бунтаро ничем не отличался от других самураев в Анджиро, не испытывая ни дружбы, ни вражды.
С рассвета до сумерек Блэксорн был занят ускоренной подготовкой солдат. Он должен был подавлять свое недовольство попытками учить других и одновременно учить язык. К ночи был уже полностью измотан. Жара, пот и дождь. И одиночество. Никогда он не чувствовал себя таким одиноким, не осознавал себя таким чужим в этом дружном мире.
Потом был этот ужас, начавшийся три дня назад. На заходе солнца он усталый приехал домой и сразу почувствовал беспокойство, пронизавшее весь его дом. Фудзико поздоровалась с ним очень нервно.
— Нан дес ка?
Она ответила спокойно, обстоятельно, опустив глаза.
— Вакаримасен. Я не понял, — Нан дес ка? — спросил он опять, от усталости он стал раздражительным.
Тогда она попросила его пройти с ней в сад. Она показала на карниз, но крыша ему ни о чем не говорила. Еще несколько слов и жестов, и наконец его осенило, что она указывает на место, где он повесил фазана.
— Ах, я и забыл о нем! Ватаси… — но он не смог вспомнить слов и только устало пожал плечами, — вакаримасен. Нах десукидзи ка? Я понял. Так что с фазаном?
Слуги смотрели на него из дверей и окон, явно чем-то пораженные. Она опять о чем-то заговорила. Он сосредоточился, но не уловил смысла.
— Вакаримасен, Фудзико-сан. — Я не понял, Фудзико-сан. Она сделала глубокий вдох, потом неуверенно изобразила, как кто-то снимает фазана, уносит и закапывает его.
— Ах! Вакаримас, Фудзико-сан. Вакаримас! Это зашло так далеко? — спросил он. Поскольку он не знал японского слова, он зажал нос и изобразил зловоние.
— Хай, хай, Анджин-сан. Дозо гоман насаи, гомен насаи, — с помощью рук она изобразила рой летящих мух и их жужжание.
— Ах, со дес! Вакаримас. — Ему сразу надо было извиниться, и, если бы он знал слова, он бы сказал:
