Капитан умело отбивался от менее искусных, чем он, братьев, и даже довольно опасно ранил одного из них в бок, но тут вмешался Учитель. Искусно разыгрывая из себя только проснувшегося от шума человека, он встал и, качаясь, словно пьяный, двинулся на капитана. Тот попытался отмахнуться от идущего прямо на него полусонного купца мечом, как иной отмахивается рукой от мухи. Муаллим шарахнулся от просвистевшего у самого уха клинка в сторону одного из братьев, того, что был ранен, падая, повалил его, но при этом умудрился задеть ногой капитана в живот. Тот согнулся вдвое от резкой боли, пронзившей всё его нутро... и уже не выпрямился обратно – меч другого брата опустился на открывшуюся бритую шею туркмена, отделив голову от тела.
Сейд решил тоже вмешаться – германцы встали в оборонительный треугольник и успешно отражали атаки наседавших на них бедави. Схватка могла длиться как угодно долго, пока кто-либо не совершит ошибки, германцы же ее явно совершать не собирались, показывая слаженность действий – результат долгого обучения и сражений в едином пехотном строю не на одном поле битвы. Сейд схватил висевший над еще тлеющим костром котелок и, размахнувшись, бросил его прямо в центр германской тройки. Горячее варево выплеснулось на голову одному из них, брызнуло на щеку второму. Первый на время ослеп, второй же от неожиданности схватился рукой за обожженное место, на миг опустив клинок. Третий просто отвлекся, но этого оказалось достаточно. Строй был нарушен, и кривые сабли бедави сначала вонзились в горло того, кто вовсе не пострадал от котелка, брошенного Сейдом, а затем одновременно пробили сердце одному и раскроили залитый варевом череп последнему германцу.
– Маашаллах, сыновья мои! – послышалась тихая похвала. Обернувшись, бедави увидели караванбаши, который тихо появился некоторое время назад и бесстрастно наблюдал, как два его родных сына сражаются с гяурами-неверными, предавшими еще и тех, кто их нанял и дал им берекет – хлеб насущный и честный. Ничего не выражающим взглядом он посмотрел сначала на сыновей, родство с которыми он тщательно скрывал с самого начала путешествия, затем на братьев-иудеев, один из которых бережно перевязывал раненый бок другому и только потом обратил свой взгляд на стоящих рядом Сейда и Муаллима:
– Воистину, Всевышний направлял ваши действия этой ночью во благо всем нам! Возблагодарим же Творца всего сущего!
– Шюкраллах! – тихо, в один голос сказали Сейд и Учитель.
Послышался тихий стон. Это подал голос купец-армянин, лежавший доселе на земле. Он даже попытался встать. Караванбаши подошел, наклонился к нему, осмотрел рану и удивленно цокнул языком:
– Жив. И жить будет. Клинок пробил кожу и жир у основания шеи, но не задел ни кости, ни вен. Удачлив, воистину!
– Это хорошо, что он жив, – негромко сказал Муаллим. – Нехорошо было, если бы в Иерусалим пришел караван без единого христианина. Это вызвало бы подозрения, что мы объединились, чтобы убить и ограбить их в пути, и тамплиеры наверняка заинтересовались бы... А нам их интерес не нужен.
Караванбаши на этот раз очень внимательно посмотрел на Учителя, подумал, медленно кивнул:
– Ты прав, туджар-торговец, в этом тоже есть керамет – высший замысел Всевышнего. Он сохранил жизнь этому гяуру, чтобы правоверные не пострадали. Мы вылечим его еще до прихода в Иерусалим.
Караванбаши кивнул воинам-бедави, и те, без слов понимая приказы отца, подняли стонущего армянина и понесли в шатер. Муаллим же повернулся к Сейду и, подмигнув, тихо сказал:
– А еще хорошо, что нам с тобой не пришлось никого убивать сегодня... Почти!
И тихо хихикнув, Муаллим ушел в палатку, оставив Сейда с вновь вернувшимися мыслями о возможном безумии Учителя.
