Я поднимаю статуэтку-бабочку и ахаю, когда на моей ладони она разваливается на половинки, открываю что-то маленькое, и тонкое, и квадратное, в тайнике между крыльями.
Мое сердце замирает: симка.
— Срань господня, — шепчу я вслух. Воздух вокруг меня закипает. Схватка с отцом, эти разбитые прекрасные вещи — смерч уносит все на какой-то далекий остров. С глаз долой.
Я оказываюсь в коконе. Помимо меня, в нем только прикроватная тумбочка и лежащий на ней мобильник. Я хватаю его и дрожащими пальцами снимаю крышку. Вынимаю свою симку и вставляю симку Сапфир.
Экран мигает. Маленькие черные точки собираются в слова: «Пожалуйста, введите трехзначный защитный код».
Дерьмо дерьмо дерьмо. Я ввожу случайные комбинации цифр, надеясь, что судьба направит мои пальцы. «Подари мне этот код, и я извинюсь перед папой. Я буду лучше заботиться о маме. Я воспротивлюсь этим странным, ужасным поступкам, которые заставляет меня совершать мой мозг. Я помогу бездомным — Флинта можно считать таковым?»
Три-шесть-девять: мимо.
Один-ноль-один: в молоко.
Девять-девять-девять: не в ту степь.
Потом — меня осеняет — божественное откровение: четыре-три-семь. Номер, который Сапфир снова и снова повторяла в моем сне. Номер из ее дневника.
Я целую дисплей шесть раз, с паузой в три секунды между поцелуями, и паузы эти абсолютно одинаковые, их можно замерять самыми точными часами. Закончив с поцелуями, я смотрю на дисплей: загрузка прошла. Теперь у меня все ее контакты; все ее эсэмэски. Мои пальцы дрожат. Если на то пошло, вся рука трясется. И ноги тоже.
Маленькая иконка конверта. Клик.
Дрожащими пальцами я ищу контакты. Птица.
Старые эсэмэски — множество, страница за страницей.
Я начинаю с первой, написанной более двух лет тому назад. Орен тогда жил дома и еще не превратился в трясущегося, с проваленными щеками зомби. И тут я снова ощущаю желание поцеловать дисплей, шесть раз, по три секунды между поцелуями. Может, Орен тоже это почувствует. Может, почувствует, как мне его не хватает, все время, каждую долю секунды каждого блинского дня.
Я заканчиваю с поцелуями, вновь смотрю на дисплей. Другие эсэмэски, почти трехлетней давности, мелькают передо мной.
«3.02. 10:06. Прямо сейчас ты спишь рядом со мной. Ты завернулась в одеяла и выглядишь как восхитительная женщина-сэндвич. Я могу съесть тебя до того, как ты проснешься. Просто хотел, чтобы ты это знала».
«12.03. 14:36. Привет. Я в „Клементине“ до 7, но Джо сегодня нет, и, возможно, мне удастся ускользнуть раньше, чтобы успеть на наш пикник. И, девочка моя, не забудь про клубнику. P.S. Ты такая красивая».
«20.05. 17:11. Я безумно тебя люблю. Я тут подумал… давай построим большое гнездо на дереве и заживем там вместе!!! Я серьезно».
Я открываю следующее сообщение, и на дисплей загружается картинка, крупнозернистая, нечеткая. Я обхватываю руками грудь, чувствую, что сердце снова запрыгивает к горлу.
Это они — это Орен и Сапфир. Стоят на коленях, держатся за руки под гигантским дубом. Его лицо — моего брата — выглядит счастливым (я уже и не помню, когда видела его таким счастливым). Она такая юная, в чистой белой футболке, джинсах, без косметики, даже без фирменной помады. Они такие влюбленные.
Такие живые.
Мой желудок завязывается узлом, когда я сквозь слезы читаю эсэмэски, приближающиеся ко дню исчезновения Орена, написанные в месяцы и недели, предшествующие его смерти в холодной пустой квартире: и записи в дневнике Сапфир о неадекватности Птицы становятся более понятными.
«Не могу увидеться с тобой. Мне надо побыть одному. Я готов содрать с себя кожу».
И потом: «Я пытаюсь, бэби. Ничего не получается. Ничего не получится. Думаю, я сойду с ума».
И: «Не могу сказать где я я не знаю где мне так плохо».
Наконец: «Извини я не пришел на нашу годовщину. Не смог проснуться. Сейчас я ничего не могу».
Наверное, он проходил через героиновую ломку: отсюда перемены настроения, уходы, неадекватное поведение, провалы в памяти. Он пытался соскочить с иглы, но не получалось. Ничего не получалось. И однако он пытался. Он хотел избавиться от пагубной привычки. Он хотел жить. Меня начало трясти, когда я добралась до одной из последних эсэмэсок, которые он ей прислал: «Сапфир, я никогда тебя не разлюблю. Это кажется невозможным, но я буду любить тебя вечно».
И все эсэмэски Орена предваряла одна-единственная, отправленная на несколько лет раньше остальных, от номера 937, без имени. Я открыла ее: «Катерина, я наконец-то нашла этот номер через твою подругу Эрин и звонила и звонила. Пожалуйста, дай нам знать, что ты в порядке. Люблю. Мама».
Катерина. Ее звали Катерина — вот оно, ее настоящее имя.
