Но мне нужно замаскироваться. Иначе я не рискну пойти туда, не рискну оказаться в узком коридоре, темной комнате, дверь которой откроется, чтобы проглотить меня. Не рискну почувствовать чью-то руку, сжимающую мне шею.
Я выбрала весь запас предупреждений: мужчина в черной маске так мне и сказал. Я задаюсь вопросом, не сам ли Якорь душил меня в темноте.
Я поднимаю с пола рюкзак, достаю из стенного шкафа бюстье Сапфир. Косметику. Юбку. Это все, что у меня есть, — но этого явно недостаточно. Мне нужно стать неузнаваемой.
Я поднимаюсь, вытираю влагу с глаз с одинаковой силой, по три раза, быстро смотрюсь в одно из настенных зеркал: к счастью, все девять целехоньки. Мои кудряшки сместились не на ту сторону лба: открыли шрам над левым глазом. Я хочу их зачесать, но не делаю этого, потому что мешает пришедшее в голову имя: Флинт. Который не Птица. Чьи губы я ощущала — теплые, мягкие. Может, он совсем и не лгал. Может, он действительно думал, что я красивая.
Я фыркаю, глядя на мою белоснежную кожу, клубнично-розовые щеки, спутанные волосы, большие глаза — зеленые, но ближе к оливковым, чем у Орена. Я не видела Флинта с того дня, когда мы целовались и я убежала без объяснений, без единого слова.
Флинт, он единственный, кто мне нужен. Флинт, парень, которому я нравлюсь, со шрамами, с синяками, какая есть. Парень, с которым я не боялась развалиться на части, а это означает, что он — дом. Я чувствую жар и покалывания в нижней части живота. Он мне поможет.
И я должна извиниться перед ним.
Сидя в автобусе по пути в Гдетотам, я смотрю в окно, ищу ориентиры. Дергаю за шнур, как только мы проезжаем «ГРАНДИОЗНУЮ РАСПРОДАЖУ СЫРОВ», потому что дом Флинта уже близко. Автобус со скрипом останавливается.
Я тук тук тук, ку-ку, тихонько, игнорируя взгляды тех, кто сидит близко, прохожу два квартала пешком до нужной мне парикмахерской. Слежу за трещинами, считаю квадратные плиты, чтобы изгнать из головы мою кричащую, разгромленную комнату. Полностью не получается, все равно возникают образы треснутых, раздавленных кукол, отвалившихся клавиш пишущей машинки, пустые гнезда. Никаких аккуратных, теплых групп по девять, шесть и три. Одно большое захоронение.
Я подхожу к мраморным ступеням, которые ведут в парикмахерскую: между ними и автобусной остановкой пятьдесят одна квадратная плита. Меня наполняет тревога после того, как я стучусь в дверь. Шесть раз. По три в каждую панель. Я задаюсь вопросом, что произойдет, когда он увидит меня. Прижмет ли он меня к груди? Поцелуемся ли мы? Должна ли я поцеловать его первой, потому что именно я удрала при нашей последней встрече? Должна ли извиниться? Пустит ли он меня на порог?..
Но он не подходит к двери. Я стучу снова. Девять, девять, шесть — я стучу ногами в промежутках между стуками в дверь. Кар-р-р, каркает за спиной ворона, три раза. Три означает «иди, делай что-нибудь, ты под защитой». Я берусь за ручку, и она поворачивается. Дверь открывается.
Тук тук тук, ку-ку, тук тук тук, ку-ку, тук тук тук, ку-ку. За дверью темно, холоднее, чем снаружи. Я зову его нерешительно: «Флинт?»
Нет ответа.
Я спускаюсь вниз по закругляющимся, наполовину разбитым бетонным ступеням. Все покрыто тусклым синим светом, запах бетона и сухих стен, ничего человеческого.
Последняя ступенька, и мое сердце ныряет в пятки.
Ничего нет. Все вынесено. Помещение пустое, за исключением холодильника-гардероба, и бугристого дивана, и длинного стола. Я моргаю, плотно закрываю глаза, в надежде, что комната заполнится вновь, едва я их открою, а Флинт будет опираться локтями на длинный, запачканный краской стол, рисуя очередную растительно-животную женщину с ветками деревьев вместо рук и гривой зебры на голове.
Открываю глаза: все пусто. Медленно подхожу к столу, прохожусь пальцами по засохшей краске, мечтаю о его волшебном появлении с другой стороны стола.
Может, он уже уехал из Кливленда — он всегда говорил, что не может оставаться в одном месте дольше нескольких месяцев, — перебрался в Портленд или в Сан-Франциско. Он же говорил, что ему этого хочется. Может, он уже восстает из пепла в другом городе, становясь кем-то еще.
Я борюсь с поднимающейся паникой. Роюсь в рюкзаке в поисках ручки и бумаги, но нахожу лишь мятый чек из «Майти марта». Приходится довольствоваться этим. Зажимаю ручку «Микрон 005» пальцами, расправляю чек, начинаю писать на обратной стороне крошечными, приникающимися друг к другу буквами:
