Глубокий вдох, я складываю записку три раза, сжимаю в руке, последний раз оглядываюсь, похоронный свет липнет ко всем поверхностям, словно покрывая прежний дом Флинта слоем грязи.
Ступени крошатся у меня за спиной, когда я поднимаюсь. Наверху, прежде чем уйти, меня охватывает желание поклониться. Шесть раз. Каждому углу, полу, зеркалам, потолку. Тук тук тук, ку-ку. Громко. Эхо отражается от стен, прежде чем я закрываю за собой дверь, выбегаю на улицу и снова кланяюсь. Ступеням, вывеске, которая качается взад-вперед на ветру, огромному рту неба.
Я иду к старой купальне для птиц и кладу записку на ее ровное, изогнутое дно, придавливаю камешком. Даже если он больше никогда не придет к этой парикмахерской, но находится в Кливленде, здесь он появится обязательно. Лучшего способа найти его у меня нет. Я думаю о его пальцах, мягко прижимающихся к моему животу, поднимающихся выше, поглаживающих кожу. Я кланяюсь снова, девять раз, треугольник защиты, мольба. Ветки деревьев причесывает лунный свет. Меня осеняет: Малатеста! Может, он там. А если нет, может, Серафина, которая мастерит парики, подскажет, где его найти. В любом случае мне надо идти туда. Там я наверняка найду все необходимое для маскировки.
Я спешу по улицам. Свет уличных фонарей отскакивает от мостовой, пробивается сквозь кроны деревьев, направляет меня к металлическому сараю, лачуге, с красной буквой «М» на черном фоне над дверью.
Она приоткрыта, я заглядываю внутрь, никаких признаков Флинта. Сердце падает, но я тук тук тук, ку-ку, — три раза, — захожу. Бояться времени нет.
Серафина и Гретхен вешают огромное деревянное разрисованное панно на заднюю стену.
— Опусти на землю, Гретч, — говорит Серафина, когда я захожу в сарай. — Это место противоречит фэн-шуй[28].
Я откашливаюсь. Гретхен, на ней юбка-колокол, поворачивается первой, замечает меня.
— А, привет… подружка Флинта, да?
Я киваю.
— Я его ищу.
Поворачивается и Серафина.
— На данный момент Флинт числится в пропавших без вести. Не видела его пару дней.
Мое сердце вновь падает, под ложечкой сосет все сильнее. Я борюсь с чувством обреченности, помня о своей миссии.
— Если на то пошло, — я набираю полную грудь воздуха, сосредотачиваюсь на девяти планках потолка, — я здесь и по другой причине. Мне… мне нужна помощь в одном деле.
Серафина вытирает пыльные руки о джинсы, измазанные в синем блеске и гипсе.
— Конечно… что случилось?
— Ты же делаешь парики, так?
Гретхен фыркает.
— Этот точно, только этим она нынче и занимается. Она ими одержима.
— Так вот, — я пинаю ногой затверделый кусок краски. — Я подумала, может… может, ты одолжишь мне один?
Серафина сияет. Бежит через комнату, за занавес, открывая на мгновение камеру хранения: картины, кисти, коробки. Через несколько секунд возвращается, прижимая к груди корзину. Она завалена париками.
— Я все равно пытаюсь избавиться от части. Выбирай любой, — широко улыбаясь, говорит она мне. — Какой захочешь… он твой. Идешь на костюмированную вечеринку?
— Скорее… собираюсь исполнить роль, — отвечаю я. Это, во всяком случае, правда.
— Тебе нужно что-нибудь еще? — спрашивает Гретхен. — У нас много разных костюмов.
— Что-нибудь нужно, — отвечаю я, и Серафина вновь ныряет за занавес, появляется из-за него, тянет за собой большущий сундук, набитый одеждой, обувью, обрезками материи и кружевами. — Всё.
Обогнув угол в конце квартала, я прохожу мимо невысокого, качающегося мужчины с затуманенными фиолетовыми глазами — Пророка. Я останавливаюсь, наблюдая, как он стонет и качается, пребывая в собственном мире. Я помню, как он описал Птицу, отвечая на мой вопрос, в ту ночь, когда я приходила с Флинтом: «Все время он — единорог. И соловей — когда ему это подходило». Тогда эти фразы воспринимались бредом сумасшедшего.
