Он утешая гладил меня по спине, а я рыдала, уткнувшись носом в его грудь, пока наконец мой друг не отстранил меня и не наклонился, заглядывая мне в глаза. Его взгляд был нежным. Эндрю промокнул мои щеки и глаза измятым платком, пригладил мои волосы и убрал их за уши, а затем вручил платок мне, чтобы я могла высморкаться.
— Мне действительно очень жаль, Эндрю. Я должна была сразу сказать тебе о «Le Grand Bleu», — хриплым голосом проговорила я, плача и сморкаясь одновременно, так громко, что на меня оглянулся контролер.
— Все в порядке, Эдди.
— Правда? — Я спрятала платок в карман.
Эндрю поднял сумку с пола.
— Тебе следовало сразу сказать, что ты не хочешь заниматься «Le Grand Bleu».
— Я собиралась это сделать. А потом подумала, что ты рассердишься, — с несчастным видом ответила я.
Он презрительно фыркнул.
— Эдди, мы с тобой знакомы больше тридцати лет. Может быть, я бы разочаровался, но ненадолго. Хотя я все же возмущен — тем, что ты не держала меня в курсе насчет Фиби и всех остальных интересных событий.
— Ага, — отозвалась я. — Просто все произошло так быстро…
— Конечно, нам было бы здорово работать вместе, ты это знаешь. Но главное для меня, чтобы ты была счастлива, — твердо произнес Эндрю. — Честное слово, именно этого я всегда и хотел. А теперь я собираюсь пойти к тебе домой, выпить и послушать о твоих приключениях у моря. Пойдем.
И с этими словами Эндрю обнял меня за плечи и увлек в направлении ступенек, ведущих в подземку.
— Эдди, ты спрятала лимонад в холодильник? Уверена, что стульев хватит всем? Не могла бы ты переставить тот коричневый стул подальше? Чтобы было больше места… Привет, Джас, это я. Ты едешь? Что? Почему тебе нельзя пользоваться телефоном в больнице?.. Нет, Эдди, вон тот, коричневый, слева. Господи! Адель Харингтон, неужели ты действительно хочешь, чтобы я встала и переставила этот стул сама? Ладно, ладно, Джас, я все еще здесь, не волнуйся. Когда ты будешь? Через полчаса? С ним все в порядке? Отлично. Хорошо. Ладно. Пока. Так, а где шарики?
Это было спустя два дня. С тех пор как я уехала из Тайдфорд Кросса, произошло много событий.
Во-первых, на Лондон с бесстыдной силой, которую способна продемонстрировать только английская погода в конце мая, в тот самый миг, когда все уже начали отчаиваться, обрушилась жара. Птицы пели, небо было светло-голубым и ясным, а солнце с неохотой садилось в самом конце вечера, чтобы на следующее утро взойти с почти возмутительной поспешностью и залить ярким светом мое мансардное окно.
Возвращаясь тем вечером с вокзала Виктория, мы с Эндрю встретили котенка миссис Эммет. Поттс поджидал у моей двери и, казалось, намерен был меня удочерить. Мы с Эндрю поужинали помятыми, но тем не менее очень вкусными котлетами с картофелем в панировке, и я довольно много плакала. Потом мы долго разговаривали, в основном о Тайдфорд Кроссе и о Гарриет, немного — о моем отце и о Фиби, и еще немного о том, что сулит нам будущее. В какой-то момент я умолкла на середине фразы и уснула, а когда проснулась, Эндрю уже не было.
Весь следующий день я пряталась в своей квартире. Хорошо, что я проспала шестнадцать часов, поскольку бóльшую часть следующей ночи я провела в кухне. Котенок лежал, свернувшись клубком возле горшочка с шалфеем, который забыл забрать Эндрю. Я пекла пироги, время от времени вытирала стол и заглядывала в тоненький томик стихов Кристины Россетти, пытаясь вспомнить свою мать и разобраться с новыми открытиями о ее прошлом. Я много, с наслаждением плакала, радуясь тому, что этот Ниагарский водопад омывает мою душу.
Фиби осталась в Тайдфорд Кроссе на ночь, и я несколько раз разговаривала с ней по телефону — это были долгие, легкие беседы обо всем и ни о чем, оставлявшие после себя ощущение опустошенности и счастья.
Мне почти сразу же захотелось проведать отца в больнице, но из-за того, что на следующий день я встала поздно, а через день его должны были уже выписать, я решила не спешить и выбрать для беседы благоприятный момент. Моя мама так долго хранила свой секрет, что можно было подождать еще некоторое время.
