— Что ж, ладно. Когда я впервые тебя увидел, тебе была неделя от роду. Я учился в Лондонской школе экономики, ну, знаешь, у меня была социальная стипендия, и я жил у тетки в Ист-Далвиче. Она была одинока и радовалась тому, что я помогаю ей по дому, а я был рад тому, что у меня есть крыша над головой. С жильем в Лондоне в то время было туго, и денег у меня было в обрез.
В общем, сижу я в своей комнате, смотрю в окно и вдруг вижу человека, женщину, хотя она была так замотана с головы до ног, что я не сразу это понял. Было холодно, уже стемнело, и людей на улице было немного. Я наблюдал за тем, как она проходит мимо моего дома. Было в ней что-то странное… И вдруг возле нашей двери она споткнулась и упала. Я стал ждать, когда она поднимется, но женщина не вставала. Она продолжала лежать на мостовой. Я торопливо спустился по лестнице, выбежал на улицу. Было морозно, всю неделю шел снег. Я попытался помочь ей подняться, пока ее одежда не промокла от снега. Но женщина была так слаба, что не держалась на ногах, и я усадил ее на ступеньку. И вот тогда-то я и увидел тебя. Твоя мама несла тебя в слинге, привязанном к телу. Когда она упала, он уже начал развязываться, и она едва сумела уберечь тебя от удара о мостовую. Уже в таком раннем возрасте у тебя была копна волос, — он улыбнулся, — и крохотное маленькое кругленькое личико, выглядывающее из-под шарфа. Ты не издала ни звука. Ты всегда была очень послушной девочкой…
Его улыбка поблекла.
— Твоя мать была немного не в себе, и я испугался, что, если отпущу ее, она снова упадет в обморок. Поэтому я завел ее в кухню и хотел уже вызвать врача, но, немного придя в себя, она принялась умолять меня не делать этого. Лиззи пыталась добраться до какого-то знакомого ей места, какого-то миссионерского дома для женщин, попавших в беду, но не смогла его найти и теперь не знала, куда деваться. Я не знал, правильно ли поступил, подобрав ее на улице, и переживал из-за того, что скажет тетя, когда придет, но твоя мама была такая юная и грустная, и держала тебя так, словно толком не знала, что с тобой делать, и я не мог поступить иначе: я оставил ее у кухонной плиты, чтобы она согрелась.
Когда тетя вернулась домой, мы стали думать о том, что нам делать. Моя тетя — ты ее не помнишь, но она была похожа на бабушку, очень практичный и, что тут скажешь, добрый человек — постелила постель, помогла твоей маме раздеться и покормить ребенка, затем сложила в коробку простыни, сделав для тебя кроватку, и сказала, что обо всем поговорим утром.
На следующее утро тете не хватило духу отпустить Лиззи, поэтому она разрешила ей остаться еще на одну ночь, помогала ухаживать малышкой, и постепенно, по кусочкам, мы выудили из нее историю о мертвом малыше и о том, которого она смогла спасти от «Милосердных сестер» и усыновления, а когда попытались выяснить, где ее семья и не ищут ли они ее, она замолчала. Лиззи пережила серьезную травму, испытала потрясение и была сильно напугана, и мы не смогли выставить ее на улицу. Она была больна, физически, но в первую очередь душевно. Сейчас у нас есть психологические консультации для людей, потерявших близких, но тогда ничего этого еще не было. Моя тетя Лавиния взяла Лиззи под свое крыло, кормила ее, ворковала над ней, качала на руках тебя, а когда Лиззи стало лучше, она начала работать по дому и ходила за моей тетей, словно тень. Мы придумали целую историю, будто она — наша дальняя родственница, приехавшая погостить к нам с малышом. Благодаря этому Лиззи могла бы выходить на улицу, не смущаясь перед соседями, но она никого не хотела видеть, не хотела даже выходить из дому. Она панически боялась, что однажды явится отец и заберет ее. Я подолгу сидел рядом с Лиззи, разговаривал с ней, когда она была не против, играл с тобой; посадив тебя в коляску, гулял в небольшом парке по соседству: тетя Лавиния была уверена, что тебе необходим свежий воздух.
Лицо отца погрустнело.
— Лиззи понадобилось много времени на то, чтобы поправиться. Это было непросто, ведь ее сильно ранили, она была еще очень молода, когда потеряла мать и ребенка, но я видел, что она хочет поправиться. Мы вчетвером стали одной семьей. Ты была потрясающим ребенком — очень спокойным, тихим, как будто боялась доставить матери неудобства. С удовольствием сосала бутылочку и засыпала, а в остальное время ворковала в постельке. А еще ты была очень светлой. Знаешь, ты начала переворачиваться на животик раньше положенного срока. Ты очень любила, когда тебе читали, когда с тобой играли. Я никогда не забуду те дни. Я с первых дней полюбил Лиззи, и даже если она не любила меня так же сильно, она очень старалась снова стать частью этого мира, где любовь была возможна, и этого было для меня достаточно. Тебя я тоже полюбил… — До этого отец говорил спокойно, но тут вдруг заморгал, — и думаю, она была благодарна мне за это.
Я сглотнула.
— Похоже, вам было очень сложно.
Отец вздохнул.
— Нам было непросто. Но зато наши отношения были особенными.
— А… тебя не смущало то, что я… что я была чужим ребенком?
