Она вынула из сумки ноутбук, что-то ввела в строку поиска, а затем принялась жевать кончик ручки и размышлять.
— Разве банковский счет может быть открыт после того, как человек умер? — удивилась я. — Может быть, у мамы была доверенность на его использование или что-то в этом роде? Было бы логичнее, если бы предыдущий гонорар Мерка был оплачен с того счета, а не со счета моих родителей, ведь мама хотела скрыть свое расследование от мужа. Ладно, это просто размышления. — Я сложила ладони вместе. — Может быть, Мерка нанял он, Джордж Холлоуэй?
— Тогда он должен быть жив.
Фиби принесла папку Мерка и желтый блокнот и принялась их листать.
В блокноте была странная смесь четко структурированного текста и неразборчивых каракулей, нарисованных подсолнухов и чисел, которые мама, по всей видимости, записывала, разговаривая по телефону, поскольку имена из писем плясали по страницам среди заметок, которые она сама прочитала бы с трудом.
— Ее главной целью был доктор Миллер, — произнесла я. — Он единственный, кому посвящено столько же замечаний, сколько и Саре Мейсон.
— Что ж, если она — та самая молодая медсестра из Вест-Индии, значит, это она передавала узелок с вещами, следовательно, была неким связующим звеном. А доктор Миллер был административным центром. — Фиби провела пальцем по страницам. — Он оформил усыновление; он был единственным, кто знал, куда я делась. На месте нашей матери именно с этих двоих я и начала бы. — Она вдруг хихикнула, и я тоже невольно рассмеялась.
— Все это слишком запутанно, и я совершенно не представляю себе, что могут означать эти цифры.
Мы смотрели на числа под записями о докторе Миллере.
— Вот это, должно быть, телефонный номер, который начинается с 01883. А рядом она написала «Грог». Или это «Трог»? Что, ради всего святого, может означать слово «Трог»?
— Не что, а кого, — задумчиво произнесла Фиби, не сводя глаз с цифр.
— Надеюсь, что ты ошибаешься. Мне было бы искренне жаль человека с такой фамилией. — Я потянулась за телефоном. — Теперь, когда ситуация с Мерком прояснилась, стоит ли мне продолжать пользоваться новообретенной смекалкой? — Я взмахнула «Nokia».
— В половине десятого вечера? — спросила Фиби. — Нельзя звонить по телефону в половине десятого. В это время в Бримли опускают светомаскировочные шторы и готовятся к налету «мессершмиттов».
— Половина десятого — вполне пристойное время. — Я уже набирала номер. В трубке раздались гудки. — Наверное, Трог занят, — прошептала я Фиби. — Никто не берет трубку.
Но когда я уже собиралась нажать «отбой», из телефона донесся звонкий молодой голос.
— Вы позвонили в адвокатскую контору «Трогмортон, Рассел и Кроув» в Окстеде. В данный момент офис закрыт. Оставьте свое имя и подробное сообщение, и мы…
Я нажала «отбой» и поглядела на Фиби.
— Ага! Наш Трогги на деле оказался Трогмортоном, и он — адвокат из Окстеда!
Я покопалась в вещах сестры и выудила карту, которую видела раньше. Окстед находился на трассе А25, чуть ниже шоссе, окруженный такими названиями как Чокпит Вудс, Годстон и Крокем Хилл. Бримли находился между Окстедом и Брайтоном, оба были отмечены красными крестиками. Я провела пальцем по карте, пытаясь соединить разные точки, затем остановилась. Совсем рядом с Окстедом находился Лимпсфилд, где выросла моя мать. Судя по всему, сначала это была отдельно стоящая деревня, которую в конце концов присоединили к Окстеду. Мы с Фиби переглянулись.
— Я подозреваю, что Трог как-то связан с Джорджем Холлоуэем, и намерена убедиться в этом завтра. — Я постучала пальцем по карте. — Интересно, что представляет собой Лимпсфилд. Похоже на маленькую деревушку, честное слово.
— Неужели мама ни разу не возила тебя туда? — Фиби начала собирать вещи и складывать их в сумку.
— Нет, — отозвалась я. — Для этого не было повода, правда. Наверное, мне следовало задать ей этот вопрос. Сколько всего мне следовало у нее спросить!
— На самом деле это очень милое местечко, расположенное в районе северных холмов, — произнесла Фиби. — Чудесные ландшафты. Думаю, твоя мама тосковала по нему, осев в Лондоне.
Я снова стала делать записи в дневнике. Я соединила предыдущие страницы двумя большими скрепками, потому что даже сейчас мне становится дурно при мысли о том, насколько я была глупа, проводя время на пляже, катаясь верхом на лошади и смеясь, в то время как моя мама лежала в больнице. Но жизнь здесь, в Лимпсфилде, так скучна, а ноябрьские дни так холодны, что мне захотелось облегчить душу и поделиться своими ощущениями с кем-то, хотя бы с бумагой. После того что было сказано и сделано, это можно простить. Темно-серый блокнот всегда готов меня выслушать, и я чувствую себя гораздо менее одинокой, зная, что он ждет меня в вазе с засушенными цветами или привязанный куском веревки под столешницей.
