О важном я стараюсь думать поменьше: как мы с мамой украдкой ходили в кино, когда отец был занят, или садились на поезд и ехали в Ноул-хаус[21], чтобы побродить по его территории, или ходили в театр на мой день рождения. А еще я изредка думаю о тех немногочисленных случаях, когда мы ссорились и она меня ругала. Мама по-прежнему со мной, когда я занимаюсь обычными, повседневными вещами, например расчесываю волосы или сижу у камина, читаю новые книги или пишу о них, слушаю «Дневник миссис Дейл» по радио и размышляю о том, станет ли мне когда-нибудь легче.
Выйдя сегодня из комнаты, я прямо спросила у отца, можно ли мне поселиться в доме с меблированными комнатами, где живет Эллен, девушка, с которой мы вместе посещаем курсы секретарей. Это здание находится совсем рядом с местом нашей учебы и очень респектабельно, едва ли не респектабельнее, чем мой собственный дом, поскольку его владелица не потерпит никаких вольностей. «Вольности» — одно из любимых слов моего отца, наравне со «сбережениями на будущее» и «выгодным браком». Я пыталась объяснить ему, что сейчас 1950-е годы, а не Средние века, что мне нужно где-то бывать, чтобы с кем-нибудь познакомиться; что для того, чтобы сбережения имели смысл, у человека должно быть будущее. Затем я отбросила осторожность и заявила, что другие девушки моего возраста работают, учатся и ходят в кино с подругами (и еще в здание муниципалитета на танцы, побрызгавшись духами «Coty»; легко знакомятся с мальчиками и едят мороженое в кофейнях; но этого я, конечно, не сказала), и что, возможно, мне пора взять с них пример. Однако отец твердо убежден в том, что мир не становится лучше, что джазовая музыка кружит голову и все эти молодые люди ломятся в кинотеатры под ритмы рок-н-ролла, чтобы посмотреть на Дорис Дэй, которая во всех своих фильмах выглядит как падшая женщина (по моему мнению, довольно веселая).
Я наблюдала за тем, как отец разрезает свиную отбивную на восемь маленьких квадратиков одинакового размера, каждый из которых кладет в рот и старательно пережевывает несколько секунд, прежде чем проглотить. Следила за движениями его кадыка и вспоминала, как нетерпеливо ела мама — по мнению отца, «с излишним энтузиазмом». В те времена, когда масло выдавали по карточкам, отец, делая бутерброд, брал его на кончик ножа и размазывал по хлебу тонкой паутинкой, и оно почти полностью исчезало в серой рыхлой поверхности. Зато моя мать, обожавшая масло, ставила на стол свой недельный рацион, церемонно размазывала жирные маслянистые холмы и долины по одному большому куску, а затем съедала все и сразу, тайком подмигнув мне, прежде чем отдать лучший кусок. Отец принимался читать ей лекции о том, что нужно быть благоразумной и бережливой и что она подает мне дурной пример, но думаю, ни моя мать, ни я совершенно не обращали на него внимания, ведь рот у нас был полон намазанного маслом хлеба; роскошный вкус воспоминаний был с нами ровно те же семь дней, что и отцовские тоненькие паутинки ничтожной экономии.
Наверное, при этих воспоминаниях я улыбнулась, потому что отец завершил ужин раньше на целых три минуты, встал из-за стола и ушел.
Сейчас я сижу у окна, завернувшись в одеяло и подобрав под себя ноги. Закутано все мое тело, кроме рук. Я сижу и смотрю на улицу, где темно, холодно, мокро и так противно, что все, у кого есть хоть капля разума, сидят дома, возле телевизора, камина или радио. Я тоже могла бы посидеть возле радио, но оно по-прежнему в маминой спальне, а я стараюсь избегать этой комнаты, особенно сегодня, когда так невыносимо холодно. Я не готова сидеть в ее кресле и слушать наши любимые программы. Я взяла в библиотеке много новых книг: это и «Путь наверх»[22], и «1984»[23], и новый роман под названием «В субботу вечером, в воскресенье утром»[24] — сердитые произведения, которые трудно читать, сквозь которые тяжело продираться. Но даже чтение слишком сильно напоминает мне о маме, и я чувствую, что сама становлюсь, как эти книги, холодной, замкнутой, а ведь на самом деле мне такой быть не хочется. Я мечтаю освободиться от этой жизни, от этого дома, где каждую минуту вспоминаю о маме, где все еще слышу ее кашель, где отсиживаю семнадцать с половиной минут в холодной столовой, прежде чем вернуться в свою комнату, чтобы учиться рисовать загогулины и готовиться к будущему, которое будет таким же, как и настоящее. Я жажду стать кем-то. Хоть кем-нибудь.
Фиби хотела уехать домой последним поездом, но я убедила ее остаться и переночевать у меня, на диване в комнате для гостей. Было приятно знать, что она там, внизу, словно сторожит меня, а я наверху, в своей спальне, в мансарде. По крыше барабанил дождь, и мы с котенком уснули как убитые. Однако через некоторое время я услышала скрежет когтей, царапающих подоконник, и голодное мяуканье, а когда открыла глаза, оказалось, что Поттс лезет по шторе, подбираясь к карнизу.
