– Я жила с ней в одной квартире до самого сорок второго года, и у нее на стене висели в рамках две ваши картины.
– Мои картины висели у Сабины на стене? – и Васька заплакал. – Вы знали Сабину тогда? И видели, как ее погнали вместе с другими в тот страшный овраг?
– Я бежала за ней до самого последнего перекрестка, но дальше меня не пустили. Я только слышала, как строчили пулеметы.
– И ничего нельзя было сделать?
– Я хотела умереть вместе с ней, но мне не дали.
– Она была особенная, Сабина Николаевна, таких больше не бывает. Я был беспризорник, тогда после гражданской войны осталось много беспризорников – нас ловила милиция и отправляла в детские дома, где мерли больше, чем на воле. Как-то утром я сидел на перекрестке возле Никитских ворот и рисовал мелом на асфальте портреты прохожих за десять копеек. А мимо шла женщина с дочкой, и дочка захотела, чтобы я ее нарисовал. Дочка была хорошенькая, и портрет у меня получился шикарный – я, чтобы побыстрей получалось, настропалился каждый портрет рисовать одной линией от начала до конца.
Женщина, не глядя, полезла в сумку за десятью копейками, протянула их мне и вдруг увидела лицо своей дочки на асфальте.
– Это ты сейчас нарисовал? – не поверила она, будто я мог заранее подготовить портрет ее дочки, которую никогда до того не видел. – Так нарисовал, одной линией, как Пикассо? А ну, нарисуй теперь меня – я заплачу тебе двадцать копеек.
Я не знал, что такое пикассо, но знал, что двадцать копеек больше, чем десять. Я две секунды на нее посмотрел и понял, что лицо у нее особенное. Я взял мел поострей и нарисовал все ее странности одной линией – вышло еще шикарней, чем дочка. Вы поймите, это я вам сейчас с высоты восьмидесяти трех лет так умно рассказываю, а тогда я был маленький голодный зверек, который чутьем знал, где ему перепадет кусочек хлеба.
– Вставай, – женщина подняла меня за воротник, – и пошли!
Я был не дурак, чтобы за ней пойти за так, и заорал:
– Не думайте зажилить мои двадцать копеек!
Она засмеялась, достала из сумочки целый рубль и протянула мне:
– А теперь пойдешь, Пикассо? Я накормлю тебя гречневой кашей с молоком и отправлю в баню. Скажи, ты давно мылся в бане?
Я не знал, что ответить – в бане я не мылся никогда. Мы свернули за угол и подошли по узкой улице к красивому дому, по всей длине которого были выложены голубые плитки с синими цветами.
По дороге она спросила меня, с кем я живу. Я рассказал, что до прошлой зимы жил с мамкой, а весной мамка померла, и я остался один. Ем то, что зарабатываю рисунками, сплю под скамейкой на бульваре.
– А что будет зимой?
– А зима обязательно будет? – спросил я, но тут мы пришли.
Охранник в дверях схватил меня за шиворот:
– А этого куда, Сабина Николаевна?
– Этот со мной! – ответила она, и я понял, что она начальница.
– А Вера Павловна что скажет? Он же вшивый.
– Вера Павловна скажет „спасибо“, а вшей мы выведем, – засмеялась Сабина Николаевна, и меня впустили, а ее девчонку – нет.
Меня вымыли чем-то вонючим, волосы остригли налысо, надели длинный халат и повели кормить. Пока я ел кашу с молоком, вошла Сабина Николаевна и спросила, сколько мне лет. Я точно не знал, но подумал и сказал „шесть“.
– Забудь навсегда, – приказала Сабина Николаевна, – теперь тебе будет пять. А ну, повтори: сколько тебе лет?
– Пять, – твердо сказал я: если бы Сабина Николаевна велела мне сказать пятьдесят, я бы сказал пятьдесят. Меня повели в красивую комнату, где за большим и скользким, как каток, столом сидела полная дама в очках.
– Это и есть твой Пикассо? – спросила дама. Но ответа я не услышал, а уставился на окно – оно было огромное, во всю стену и без всяких рам, и я забыл и про Сабину Николаевну, и про даму в очках.
– Васька, – услышал я издалека чей-то голос, – ты можешь нарисовать портрет Веры Павловны?
А кто это Вера Павловна? А, наверно, дама в очках.
– Могу, – сказал я, но тут нет асфальта. Можно на полу?
– Почему на полу? – спросила Вера Павловна.
Сабина Николаевна захохотала:
– Он рисует мелом на асфальте. О бумаге и карандаше он, скорей всего, понятия не имеет.
Вера Павловна махнула рукой:
– Раз так, пусть рисует на полу!
Я сел на пол – пол был необыкновенный: в мелкую елочку, гладкий и блестящий, – и взял свой лучший мелок. Одним движением я нарисовал Веру Павловну – ровно подстриженные волосы, круглые губы, очки и глаза за очками. Обе женщины встали и уставились на мой рисунок – по-моему, вышло не так уж плохо.
– Потрясающе! – воскликнула Вера Павловна. – И что, его никто не учил?
– И никто не кормил, – добавила Сабина Николаевна.
Вера Павловна приподняла меня за плечи:
– Легкий, как птичка! Неужели ему пять лет? – У меня сердце замерло, а Сабина Николаевна ответила:
– Вряд ли четыре, для четырех он слишком развитый. Просто недокормленный.
– Но мы не можем принять его, это против правил.
– Может, лучше позвать Отто?
– Отличная идея! – Вера Павловна послала секретаршу на первый этаж, и та привела высокого дядю с бородой – сразу было видно, что он начальник, еще главнее Веры Павловны и Сабины Николаевны.
