Что-то кольнуло меня в его чрезмерной щедрости, но поездка на кладбище отбивает все праздные мысли. Похороны были нищие и печальные – кроме нас и Маши пришли еще два старика, один глухой, другой хромой. Небольшой похоронный венок, извлеченный Маратом из багажника, немного подсластил пилюлю, и через полчаса мы опять ехали в имение Марата. Лина молчала, съежившись под своим тулупом, и мы все тоже молчали – как-то трудно было говорить о житейском после разыгравшейся перед нами трагедии.
Обед был сервирован еще шикарней, чем ланч, и, несмотря на общую печаль, после долгого стояния на кладбище все были очень голодные. Немного выпив и утолив голод, мы начали отогреваться и обсуждать детали нашего отъезда: мы с Линой улетали в Новосибирск в семь тридцать, Феликс в Берлин – в без четверти десять.
– Все отлично, – сказал Марат будничным тоном, – только никуда вы не улетите. Я принял решение оставить вас тут на месяц, чтобы вы всеобщими усилиями записали таинственную биографию моей матери. Я уже официально оформил мамин и Лилькин месячный отпуск без сохранения содержания, вашу зарплату за этот месяц заплачу вам я.
– Ты шутишь? – спросила я, почти уверенная в том, что он не шутит.
– Какие к черту шутки! Это очень серьезно, серьезней быть не может.
– А что ты пообещал ректору? – спросила Лина.
– Я обещал ему отремонтировать корпус высоких энергий.
– Откуда ты знал, что он нуждается в ремонте?
– Я заметил это, когда прошлым летом приезжал тебя проведать.
– Хорошо, а зачем тебе нужно нас задерживать здесь?
– Я знаю, что мама не способна написать книгу, но с Лилькиной помощью она это сделает. И я наконец узнаю, какую вторую – нет, первую – жизнь она прожила до моего рождения! И почему она ее скрывала? И почему она Викторовна, хоть в паспорте у нее записано: имя отца – Алексей? И какую роль играла в этом кроссворде загадочная Сабина Николаевна?
– Марат, – Лина вскочила со стула, опрокинув при этом какую-то ценную вазу, которая разлетелась на осколки с упоительным звоном, – ты сошел с ума?
– Как ты догадалась, мамочка? – спросил он со странной, похожей на оскал, улыбкой. – Сознайся, ведь тебе никогда и в голову не приходило, что твой сверхуспешный, идеально уравновешенный сынок – подпольный психопат? А жаль! Была бы тут Сабина Николаевна, она провела бы с ним пару сеансов психоанализа, и вы пришли бы в ужас от тайных комплексов, грызущих его подсознание. Ведь у него никогда не было отца и даже отцовской могилы, на которой можно плакать и поливать цветочки.
– Марат, – попросила Лина, – хватит об этом. Лучше скажи, ты и вправду хочешь оставить нас тут на месяц?
– Разве я неясно сказал? Я уже обо всем договорился с вашим ректором.
– И нас не спросил?
– Ладно, предположим, мы тебе поверили, – вмешалась я. – Ты что, и впрямь хочешь держать нас всех взаперти в своем дворце, пока мы не запишем жизненную драму твоей мамы?
– Нет, почему же всех? Свободный гражданин иностранной державы может спокойно улететь в свой Берлин. Я даже готов дать ему машину с шофером, которая доставит его в аэропорт.
У меня так перехватило дыхание, что я не смогла выдавить из себя ни слова.
Но суперинтеллигентный Феликс взял со стола бокал вина, спокойно выпил и сказал на абсолютно точной фене уличного хулигана:
– Ты, хмырь плюгавый, заложи эту идею себе в жопу, хорошо разжуй и обратно высри. А Лильку я тут наедине с тобой не оставлю, ясно? Я сразу заметил, что ты положил на нее глаз.
Марат поднялся из-за стола и, набычившись, пошел на Феликса. Лина, неожиданно для всех, подставила ему ножку, и он рухнул на пол лицом вниз, прямо на осколки разбитой вазы. Катя, вошедшая в этот момент с тортом и кофейником, быстро попятилась и юркнула обратно в кухню.
В наступившей ватной тишине где-то за портьерой скрипнула дверь, и в столовую бабочкой влетела чудо-блондинка – гладкие волосы наискосок пересекают щеку, лиловое платье кончается чуть повыше колен, открывая идеально длинные ноги в золотых туфлях тридцать девятого размера.
– Маратик, что с тобой? – спросила бабочка участливо, глядя, как Марат поднимается с пола, размазывая по щеке кровь от осколочной царапины.
– Споткнулся и поскользнулся на салате, – пробормотал Марат, и я поняла, кого он боится.
– Прости, Мариночка, это я салатницу нечаянно со стола смахнула, – взяла на себя вину Лина.
– И поэтому ты забыл прислать за нами в аэропорт машину?
– Я почему-то думал, что вы возвращаетесь завтра. У нас тут такие драмы! Мы только что вернулись с кладбища.
– Боже, кто умер? Кто-то знакомый?
– Нет, не очень – Васька Пикассо. Умер по нашей вине.
– Какой-то Васька Пикассо умер, и ты все забыл: что мы сегодня прилетаем из Питера, а мама улетает в Новосибирск?
– Дело в том, что мама не улетает, она остается здесь с Лилькой. Ты ведь помнишь Лильку – она мамина аспирантка.
Марина перевела взгляд на меня – такой хорошо знакомый мне оценивающий взгляд женщины на женщину – есть ли тут опасность или нет? Похоже, решила, что есть.
– Почему остаются? Кто-то заболел?
– Слава богу, нет. Они будут писать книгу – мамины мемуары.
