– Может, она права, я совсем ее забросила, – пробормотала Сабина, – но сейчас давай вернемся к велосипеду. Ведь у тебя нет велосипеда?
Я сразу сообразила, как надо ответить:
– Он мне приснился во сне.
– Давно приснился?
– Первый раз – давно. А с тех пор снится часто, почти каждую ночь.
– Что за велосипед – двухколесный?
– Нет, трехколесный, – я тут же испугалась, ведь он и вправду был трехколесный.
– Кто же у тебя забрал твой голубой велосипед?
– Не голубой, а красный, – прошептала я, все глубже увязая в подробностях. Мне ужасно захотелось все-все ей рассказать.
– Ну хорошо, пусть красный, но кто его забрал?
– Один толстый мальчишка с Пушкинской улицы.
– Разве ты ходила на Пушкинскую улицу? Это далеко.
– Я хожу туда во сне.
– А откуда ты знаешь, как выглядит Пушкинская улица, если ты никогда там не была?
– Я была там давным-давно, я даже жила там с мамой и папой.
– Разве? А я думала, что вы приехали из Ахтырки!
– Ну да, мы приехали из Ахтырки. А до Ахтырки… – я почувствовала, что иду ко дну, и забарахталась. – Я не помню, где мы жили до Ахтырки… я была маленькая…
– Но ты помнишь, что у тебя был красный трехколесный велосипед.
Тут зазвенел дверной звонок. Он звонил не раз и не два, он звонил без перерыва. Сабина стала белая как мел, и попыталась встать со стула, но ноги у нее подкосились. Я села и уставилась на нее – что делать?
Она сказала еле слышно:
– Пойди, детка, открой.
Я не двинулась с места, а звонок все звенел и звенел.
– Как открыть? – прошептала я. – Левой рукой?
– А ты постарайся и открой левой.
Я постаралась и открыла левой – за дверью стояла Ирка Краско, с которой мы последнее время сильно подружились.
– Собирайся и поехали к нам обедать. Няня Даша приготовила обалденный борщ и позволила мне пригласить тебя.
У меня потемнело в глазах:
– А как я дойду? Ты же знаешь, что у меня рука…
– При чем тут рука? Внизу стоит наша машина с шофером Колей – он нас в два счета довезет.
Я сказала:
– Заходи. Что ты стоишь в дверях? – и помчалась к Сабине. Ирка пошла за мной.
– Вы слышали, Сабина Николаевна? Ира зовет меня к ним обедать, но у нас ведь лечение.
– Раз тебя приглашают на обед, мы можем перенести… – начала Сабина, но я перебила ее по-немецки:
– Сделайте, что хотите, но не отпускайте меня туда!
Сабина не стала выяснять, почему я так не хочу идти к Ирке, она только спросила:
– А где ты живешь, Ира? На Пушкинской?
– Ну да, на Пушкинской, возле парка.
Сабина бросила на меня быстрый взгляд, от которого я вся похолодела.
– Понимаешь, я не могу отпустить Лину без разрешения ее мамы…
– Но шофер Коля отвезет ее обратно! – огорченно крикнула Ирка.
– А главное – я провожу с нею курс лечения, который нельзя прерывать. Ведь ты же не хочешь, чтобы она навсегда осталась с покалеченной рукой?
– Нет-нет, конечно, не хочу! Линка – моя лучшая подруга! Только с ней я могу говорить о книжках. Мне больше не с кем. Мама и папа всегда заняты, а Митька совсем дурак.
– Что же он целый день делает? Катается на велосипеде?
– Как вы догадались? – восхитилась Ирка. – Мама говорит, что у него на попе вырос мозоль от этого велосипеда.
– А велосипед какой – красный трехколесный?
– Ну да, – закивала Ирка, – красный трехколесный.
И я поняла, что мне конец.
Ирка убежала, огорченная. Мне пришлось пообещать, что в следующий раз я обязательно приду к ним, когда няня Даша нажарит блинчиков с мясом. Я пообещала, хоть знала, что не приду к ним никогда. Сабина заперла дверь и вернулась ко мне:
– Значит, ты в тот день пошла на Пушкинскую восемьдесят три и увидела ее брата Митьку на своем велосипеде. Или тебе это приснилось?
– Я же сказала, что приснилось! – сказала я твердо, хоть знала, что она мне не верит.
– Почему же ты вернулась вся исцарапанная? Ты поцарапалась во сне?
На это мне оставалось только закатить скандал. И я закатила – я вскочила с дивана, выбежала в коридор и стала швырять в Сабину все туфли – и наши, и ихние. Когда туфли кончились, а их было немного и у нас, и у них, я села на пол и заплакала. Сабина подошла, обняла меня за плечи и сказала ласково, будто это не я швыряла в нее туфли:
– Ну, поскандалила и хватит. Теперь расскажи мне все спокойно и по порядку.
И я ей все рассказала, спокойно и по порядку – и про маму с папой, и про маму Валю с папой Лешей, и про то, как я стала Столярова, и как Митенька ехал на меня на красном велосипеде, и как Ирка с няней Дашей искали меня в кустах, и как шофер Коля привез Ирку в нашу школу и мы с ней подружились. И когда я кончила рассказывать, я утерла сопли правой рукой.
Жизнь пошла почти спокойная. Мама Валя наконец поверила в Сабину, Павел Наумович опять уехал к себе в Краснодар, где у него вроде бы была другая жена, на которой он женился, пока Сабина моталась по заграницам вместо того, чтобы ехать к мужу. За это упрекала ее Рената, когда сердилась на мать, а сердилась она все чаще и чаще. Ева утешала Сабину, что Рената сердится от огорчения за свою грустную жизнь, которая, по ее словам, пропадает даром.
Она могла бы быть концертирующей (шикарное новое слово!) пианисткой, а не бренчать ерунду на детских утренниках. Сабина жаловалась мне:
