– Сабина вылечила, Сабина научила! Кто она такая, твоя таинственная Сабина?
«Теперь уже никто: ее убили в Змиевской балке».
– Убили? – ахнула Зоя.
«Вместе с остальными евреями».
Зоя посмотрела на меня вопросительно, но я только пожала плечами: описать этот ужас было невозможно, а говорить я так и не начала.
Оказалось, что даже от моей немоты была небольшая польза – она избавила меня от необходимости подробно рассказать Зое про мою жизнь с Сабиной и про ее гибель. Я хотела все это забыть и не могла. Однажды, когда я ходила по Буденовскому проспекту с лотком, меня остановил русский полицай и потребовал документы. Я открыла свой кисет и вместе с метрикой вытащила оттуда какой-то скомканный листок. Пока полицай изучал мою метрику, я развернула листок и прочитала наскоро написанную фразу: «Меня звали Сабина Шпильрайн».
И я все вспомнила – наш мрачный подвал, коменданта и двух солдат, уводивших Сабину. Я вспомнила, как она поцеловала меня на прощанье и втиснула мне в руку этот листок, а я, не глядя, сунула его в кисет. И начисто о нем забыла! От этого воспоминания у меня потемнело в глазах, и я села прямо на тротуар.
– Что с тобой? – спросил полицай подозрительно.
«От голода», – написала я в тетрадке, которую всегда носила с собой в лотке, на всякий случай.
Он отдал мне метрику и махнул рукой:
– Иди, продавай свои спички!
Но я в тот день спички больше не продавала, я вернулась к Зое, дала понять, что меня лихорадит, и легла на свою раскладушку. Лежа в постели, я читала и перечитывала записку Сабины и думала, как я буду жить без нее?
Где-то в начале февраля следующего года громкоговоритель вдруг громко залаял по-немецки, именно залаял, а не заговорил. Он изрыгал хриплые команды, смысла которых я понять не могла, тем более что, перекрикивая громкоговоритель, еще громче зазвучала внезапная пушечная канонада.
– Боже, Красная армия подошла к Ростову! – ахнула Зоя. – Опять придется сидеть в подвале!
Я не поняла, обрадовалась она или огорчилась, но выяснять было некогда – грохот начался ужасный. Из-за чего мы, захватив немного еды и воды, поспешили в подвал, а карандаш и тетрадку взять забыли. Поэтому все три дня, что мы сидели в подвале, говорила только Зоя – сама задавала вопросы и сама на них отвечала. А через три дня в Ростов вошли советские и стали выискивать и наказывать тех, кто сотрудничал с немцами.
Когда жизнь немного наладилась, Зоя решила отвести меня в больницу, чтобы выяснить, как вылечить мою немоту. В больнице никто не знал, как меня лечить, но зато помнили маму Валю. А раз я была сирота, меня решили оставить в больнице в надежде найти какое-нибудь лечение. Тем более что спички появились в магазинах, а в новой голодухе Зое без спичек непросто было выжить одной, не то что со мной.
И началась моя больничная жизнь, которая без всякого результата продолжалась четыре года. Меня переводили из больницы в больницу, перевозили из города в город, перебрасывали от одного медицинского светила к другому, а я продолжала молчать. Через два года я приземлилась в детской больнице Харькова и быстро поняла, что тамошний профессор Фукс, сильно пожилой психолог, был тайным последователем психоанализа. Он довольно ловко отыскал мою больную точку и, слегка вздрогнув при имени Сабины, придумал хитрый способ борьбы с моей немотой. Очень может быть, что этот метод он не придумал сам, а скопировал из практики Венского заповедника Фрейда, но со мной он этим сведением не поделился.
Его способ состоял в вытеснении из моей ущербной памяти болезненных воспоминаний и замены их другими, более здоровыми. Это было похоже на игру, которая, как ни странно, постепенно убеждала меня, что Сабину не увели на расстрел на моих глазах. Все дело было в Ренате – она ревновала мать ко мне и убеждала ее не брать на себя бремя моего воспитания, а главное, прокормления. Сабина очень страдала от упреков дочери и в конце концов подчинилась ее требованиям: в одно прекрасное утро я, проснувшись в подвале после бурной вечерней ссоры, обнаружила, что все мои спутницы исчезли, захватив с собой свои скудные пожитки.
В отчаянии я бросилась их искать и каким-то непонятным образом забрела в Ботанический сад, куда ходила раньше гулять с Сабиной. Мне почему-то казалось, что они укрылись именно там, и, чтобы их найти, я влезла по стремянке на магнолию, потеряла равновесие и грохнулась вниз, раскроив при падении свою несчастную голову. А что касается сеансов, во время которых Сабина открывала мне интимнейшие подробности своей биографии, то это была сплошная выдумка. Нет, она, упаси Бог, меня не обманывала, – она обманывала себя саму, придумывая драматические завихрения собственной судьбы, чтобы хоть чуть-чуть разукрасить серую жизнь скромной учительницы немецкого языка.
