– Вообще-то да, – огрызается Эмили; ее уже начинало тошнить от пристрастного отношения Петры к Пэрис. – Она больше выступает.
Когда она сказала детям, что они едут обратно в Тоскану, Пэрис разразилась слезами:
– Ой, пожалуйста, разреши мне остаться с Петрой. Я могу ходить в школу в Брайтоне. Здесь есть хорошая общеобразовательная в Хоуве. Пожалуйста!
– Разумеется, нет, – сказала Эмили, полная чувства вины и ревности. – Твое место с семьей.
Теперь Эмили стоит, смотрит на тосканский дом своей мечты и думает: «А что мы здесь делаем?»
Издалека слышится слабый раскат грома.
– Давайте, – говорит она, – пойдем в дом.
В доме Эмили делает тосты с пастой
– Пэрис, – внезапно говорит Эмили, – ты правда здесь все ненавидишь?
Пэрис, удивленная, поднимает голову. Ее лицо кажется странно пустым, словно она специально стерла с него все эмоции. Широко посаженные голубые глаза невинно смотрят на Эмили. В детстве Пэрис, худышка с тонкими каштановыми волосами, зачастую выглядела комично рядом с Сиеной, хорошенькой блондинкой словно с глянцевой обложки; но теперь Эмили понимает, что у нее своя красота. Белая, почти прозрачная кожа (не тронутая тосканским или брайтонским солнцем), короткие темные волосы, эти завораживающие глаза, обрамленные черными ресницами. Она похожа на переодетую шекспировскую героиню, может, Виолу или Розалинду. Из тех, что никогда по-настоящему не выглядят как мальчики, неважно, насколько у них короткие волосы или узкие бриджи.
– Ты правда здесь все ненавидишь? – снова спрашивает Эмили.
– Да, – просто отвечает Пэрис.
– Но почему? – Эмили почти стонет, понимая, что у них уже был этот разговор много раз. Это старая почва для ссор, такая старая, что на ней тоже должны быть захоронения этрусков. – Здесь так красиво. И ты так хорошо говоришь по-итальянски. Знаешь, это отличная возможность.
– Возможность для чего? – спрашивает Пэрис, словно бросая слова в холодный глубокий бассейн.
Но Эмили продолжает уже на полном автопилоте.
– Боже, как бы мне здесь понравилось в твоем возрасте, – говорит она. – Я торчала в Адлстоне и ничего не делала. Даже за границей не была до девятнадцати.
Следует тишина. Эмили вспоминает, как впервые поехала за границу. В Италию, конечно. В летний дом Джины в Позитано. Она помнит сияющую голубизну моря, домики, громоздящиеся друг на друга, балансирующие на розовых, желтых и голубых камнях. Казалось, кто-то приоткрыл окошко в рай. Пэрис вспоминает брайтонский пирс, караоке-бар и цыганский караван, где тебе могут предсказать будущее, визжащие аттракционы и серебряные водопады десятипенсовых монет, навсегда застывших в падении в ледяной лавине.
– В таком случае, – произносит наконец Пэрис вежливым тоном, – очень жаль, что мы не можем поменяться местами. Я была бы счастлива больше никогда не ездить за границу.
Адлстон на самом деле был не так уж и плох. Когда Эмили думала о нем, что случалось довольно часто в последние дни, самым ярким впечатлением было то, что все здесь казалось взаимосвязанным: маленькие дороги, впадающие в большие; аккуратные подъездные дорожки, пересекающие тротуары; светофоры; маленькие кольцевые развязки; зебры, мосты и пешеходные дорожки. В ее воображении не возникало ни тупиков, ни улиц с односторонним движением – все было связано с чем-то еще. Это была довольно утешительная мысль. Эмили вспоминает, как ребенком одиноко возилась с игрушечной железной дорогой, тщетно пытаясь соединить все ее кусочки, чтобы у всех мостов были проложены рельсы над и под ними, чтобы на всех перекрестках можно было отправиться в четыре направления, чтобы все кольца смыкались. Ей это так и не удалось, но она помнит, как пыталась это сделать часами, увлеченная процессом. Адлстон ассоциировался с безопасностью железнодорожной колеи, где все точки соединены. Невозможно потеряться. Невозможно, понимает она теперь, куда-то уехать.
