Медленно спускаясь вниз, она думает: «Если бы он любил меня, то не стал бы давить». Но затем ее мысли улетают прочь из этого замкнутого круга, в котором бились, словно мотылек, угодивший за стекло. Она знает, что за те два дня, пока он не писал ей, баланс сил в отношениях поменялся. И она понимает это каждый раз, когда он смеется и шутит с Анджелой из кафе. Она понимает это каждый раз, когда он говорит, что Пэрис хорошеет. Она понимает это каждый раз, когда он не отвечает на ее сообщения; каждый раз, когда он теряет свой телефон; каждый раз, когда хочет встретиться с ней на пьяцце, а не забрать ее из дома. Она понимает, что он не любит ее, но, как бы это ни было странно и страшно, это не мешает ей его любить. Это только усиливает ее решимость удержать его. Чего бы это ни стоило.
Они завтракают, сидя на террасе. Листья плюща желтеют, но солнце все еще греет, пробиваясь через навес виноградных листьев. Виноград уже готов к сбору, Сиена срывает одну штучку и съедает с хлопьями.
– Нам правда стоит делать вино, – неопределенно говорит Эмили.
– Я ненавижу вино, – ожидаемо отвечает Пэрис, скармливая Тотти корки.
– Не корми его, – бросает Эмили. – Он слишком толстеет.
– Он был голоден, – говорит Пэрис своим особым детским голосом, который предназначен исключительно для Тотти. – Не правда ли, поросеночек?
– Почему Пэрис так разговаривает с Тотти? – спрашивает Чарли, который определенно никогда не слышал этого сладкого голоса в свой адрес.
– Потому что она сумасшедшая, вот почему, – живо отзывается Сиена, откидываясь на спинку стула и позволяя солнцу согревать ее мокрые волосы.
– Кто бы говорил, – отвечает Пэрис. – Это не я пропустила фильм с Джонни Деппом
– Они не второсортные, – парирует Сиена. – Они почти заключили контракт на запись.
– Ага, а я почти Папа Римский.
– Девочки, – предостерегающе говорит Эмили, хотя слушает вполуха. Она читает статью этой недели и думает, как скучно та звучит. И кого, кроме бабушек, сейчас интересует рецепт
– Мам, Рафаэль, – произносит Пэрис.
– Что?
– Рафаэль. Смотри, по холму поднимается.
Эмили встает и видит, как Рафаэль идет к дому меж оливковых деревьев. Он отодвигает серебряные ветки, как исследователь, пробирающийся через джунгли. На нем бейсбольная кепка, ему жарко, и выглядит он довольно злым.
– Привет, – говорит Эмили. – Будете кофе?
– Просто воды, пожалуйста, – отвечает Рафаэль, добравшись до террасы. Он стягивает кепку, и его волосы тут же начинают дико топорщиться. Обе руки исцарапаны, а футболка изорвана. Он опускается на каменную лавку, и Тотти тут же подходит и кладет голову ему на колени.
– Хорошая собака, – Рафаэль улыбается Пэрис. – Знает своего настоящего хозяина.
– Это теперь наша собака, – возражает Пэрис. – У него есть ошейник.
– И у него есть имя?
– Тотти. В честь Франческо Тотти.
– Тотти! Этот любитель. Что не так с Алессандро дель Пьеро?
– Его имя не похоже на кличку собаки, вот что.
– Справедливо, – признает Рафаэль. Эмили ставит перед ним стакан воды и спрашивает:
– Что вы здесь делаете так рано?
Рафаэль отпивает глоток воды.
– Думаю, я нашел кое-что, – отвечает он. – Наверху, у пещер.
Он залпом выпивает воду и протягивает стакан за добавкой.
– Что? – взволнованно спрашивает Пэрис. – Гробницу?
– Не думаю, – говорит Рафаэль. – Но я нашел чьи-то тела.
Эмили немного нервничает, когда едет в Монте-Альбано на вечернее собрание книжного клуба. Что, если Моника на самом деле пригласила ее, только чтобы поспрашивать о Поле и ее неудавшемся браке? Как по-итальянски сказать «неверный ублюдок»? Что, если все там – невозможно красивые итальянки с идеальными ногтями и в дизайнерской одежде? Руки Эмили, сжимающие руль, все еще немного грязные из-за того, что она собирала оливки. А еще она в джинсах. «В джинсах 14-го размера», – в отчаянии добавляет она мысленно. Она уверена, что там про 14-й размер никто даже не слышал.
Квартира Моники на верхнем этаже палаццо в самом центре Монте-Альбано. К тому моменту как Эмили достигает последней ступеньки винтовой лестницы, она уже совсем задыхается. «Принесла тебе цветы», – умудряется она выдохнуть и сует Монике в лицо несколько увядших роз (у нее хватило познаний, чтобы не принести лилии: в Италии считается, что это к невезению).
–
Она ведет Эмили в длинную гостиную, которая, кажется, вся заставлена цветами и антиквариатом. В конце комнаты – открытые двери, ведущие на крошечный балкон над пьяццей. Вечерний свет отбрасывает длинные тени на пианино, резной деревянный стол, сервированный впечатляющей едой, и множество маленьких столиков, уставленных фотографиями в серебряных рамках.
– Мои
Эмили, которая никогда не представляла Монику настолько домашней, чтоб иметь племянников, издает возгласы умиления. Антонелла, сидящая на диване в окружении бархатных подушек, говорит:
