– Моника – идеальная тетушка. Хотела бы я, чтобы у Андреа была такая.
– Я у него тоже есть, – отвечает Моника, входя с подносом, полным блестящих кростини.
– Это правда. Повезло ему.
Моника знакомит Эмили с четвертой женщиной в комнате, которую зовут Лючия. Эмили с облегчением видит, что Лючия премилая, а не пугающая, одетая с иголочки мегера. Она вообще в джинсах, хоть они, кажется, и удручающе маленького размера. Лючия – архитектор, и она работает над реставрацией церкви Святого Франциска Ассизского.
– Какая трата денег! – фыркает Моника, которая явно питает личную неприязнь к церкви. – Лучше бы ты строила больницы и школы для детей.
– Что ж, это наше наследие, – мягко говорит Лючия. – Все эти прекрасные фрески.
– Фрески! В Италии слишком много фресок. Тут шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на дурацкое изображение святой семьи.
Эмили вспоминается, как дон Анджело отмахнулся от фрески Благовещения, хотя она не решается привести это в пример Монике.
– Но это действительно проблема, – признает Лючия. – Каждый раз, когда мы откапываем фундамент для нового здания, мы находим еще кучу римских останков. Это все замедляет работу.
«И тела», – думает Эмили, вспоминая об ужасной находке Рафаэля. На секунду перед глазами встает кошмарная картинка Италии, построенной на человеческих останках; этруски, римляне, дворяне эпохи Возрождения и английские эмигранты возводят свои тщеславные сооружения на костях мертвецов. Вслух она спрашивает:
– Что происходит, когда вы находите останки? Приходится прекращать строительство?
– Только если находка действительно значимая, – отвечает Лючия, аккуратно откусывая кусочек хлебной палочки. – Обычно мы просто фиксируем находки, фотографируем и потом строим поверх них.
Эмили вспоминается собрание в
– То есть под всеми нашими многоэтажными парковками покоятся римские амфитеатры, – произносит Антонелла.
– Лучшее место для них, – говорит Моника.
– Тут все дело в слоях, – поясняет Лючия. – Если все слои на месте, будущие археологи смогут их разрабатывать. Технологии сильно улучшатся; может, им даже не придется копать.
Книга, которую они читают –
К ее облегчению, никто не спрашивает о Поле.
Моника рассказывает про своего бывшего парня, художника, который утверждал, что должен быть свободен во имя искусства, а теперь женат и с четырьмя детьми. Эмили думает о Майкле и о том, как пошатнула ее новость, что он женат.
– Я все еще думаю о своем старом…
– Двадцать лет! – изумляется Моника. – Должно быть, он был особенным.
– Да, был, – соглашается Эмили, делая глоток вина. – Он был моим первым… ну, вы понимаете.
Женщины согласно кивают. Оказывается, что Лючия замужем, но ее муж работает в Риме («здесь совсем нет работы»), поэтому всех четырех объединяет одиночество.
– Сложно познакомиться с кем-то новым, – сетует Моника, – особенно когда живешь в такой консервной банке, как наш город. Особенно когда работаешь с детьми. Неделю за неделей единственные мужчины, которых я вижу, – это тот сумасшедший священник и парень, который доставляет мне пиццу по пятницам.
– О, Дженнаро. Он довольно милый, – говорит Антонелла.
– Мне это знакомо, – присоединяется Эмили. – Единственный мужчина, которого я недавно видела, – это Рафаэль, и тот хочет разговаривать только о мертвецах.
Так как она немного устала и выпила, то не сразу понимает, какой эффект произвели ее слова. Эмили делает еще глоток вина (она должна перестать пить, ей нужно ехать домой) и поднимает глаза; все три на нее глазеют.
– Рафаэль Мурелло? – спрашивает Моника. – Археолог?
– Да.
– Когда ты видишься с ним?
– Он ведет раскопки возле моего дома, – отвечает Эмили, словно защищаясь.
– Я думала, что раскопки не одобрили, – удивляется Лючия.
– Это так, и Рафаэль в этом признался. Он оправдывает продолжение работ тем, что, если ждать официального разрешения, человечество скорее вымрет, чем он сможет начать раскопки, – говорит Эмили.
– Он тебе нравится? – с любопытством спрашивает Моника.
